смерть в девять миллиметров.

✖ ✖ ✖

      «Что на этот раз?«             Елизавета Неред. 23:49.       «Школа, в Подмосковье.»             Данила Кашин. 23:50.       «Мы что, должны будем прикончить детей?»             Елизавета Неред. 23:50.       «Да думаю там вряд ли уже дети, одиннадцатый В, минимум двадцать пять трупов.»             Данила Кашин. 23:51.       «Минимум?»             Елизавета Неред. 23:51.       «Он сказал, что чем больше, тем легче будет следующее задание. Нам нужно подумать о себе, в конце концов.»             Данила Кашин. 23:52.       «Почему именно эта школа и этот класс? По какому принципу он вообще это, блять, решает?»             Елизавета Неред. 23:52.       «Мне это совершенно неинтересно и вряд ли когда-нибудь будет.»             Данила Кашин. 23:53.       «И, Лиз, пожалуйста, выключи свою ебучую жалость, мне хватило прошлого раза.»             Данила Кашин. 23:53.       «А что не так с прошлым разом? Мы, кажется, всё выполнили верно, и он обещал не трогать нас два месяца, но прошло только две недели. Тебе самому это нравится?»             Елизавета Неред. 23:54.       «Не переводи тему, ты тогда Калашников нормально с предохранителя снять не могла, как будто специально.»             Данила Кашин. 23:54.       «У тебя всё? Я очень устала. Давай завтра. Спокойной ночи.»             Елизавета Неред. 23:55.       «Спокойной ночи.»             Данила Кашин. 23:55.

✖ ✖ ✖

      Вкус у смерти до желчи горький. Ничего горче ещё не ощущалось, а самый горький шоколад растворился бы в пепел. Всё кажется таким сложным и долгим, вынуждающим мучиться, но смерть —это явление, бегущее гораздо быстрее. Ловкий выстрел того же самого Калашникова — самое малое, и от человека только тело, что заливается красной краской с последним вздохом в немом лесу. Но перед этим выстрелом всё отдалённо: речи, шёпот, слёзы, мольба, ладони, что закрывают голову, лицо, кого-то другого. Кашин стреляет всегда чётко и быстро, убеждаясь в сделанном. Неред почти также, только когда на курок нажимает, глаза закрывает и потом признаки жизни даже не стремится разглядеть, «не марает пули», если жертва шевелится.       Лиза практически отбрасывает телефон в сторону, делает глоток остывшего, горьковатого, но не как та самая смерть чая, жмуриться. Невкусный. Хочется вылить, что и делает, с горем пополам моя чашку, не особо расходуя воду, отчаянно помня, что набежит «копеечка». Вытирает руки старым полотенцем и подходит к окну, распуская маленький хвост из волос, что непослушно останутся потом даже на домашней футболке — уже выпадают от нервов, пока каждое действие сковывает своей обыденностью и дурацкой, проклятой последовательностью.       В окне, мелкая сине-красными огоньками, проезжает полицейская машина, оставляя от себя неприлично громкие звуки сирены, что когда-то пугали до мурашек по абсолютно всему телу, а сейчас просто как-то сдавливают сознание, пробуждая в нём утверждение: за ними тоже будет, когда-то, всему своё время. Их скрутят, увезут, весь город только об этом говорить и будет: новости, слухи, приписки в газетах — всё вонзиться в их имена, лишь потому что «инфоповод», никакой жалости отнюдь не бывает. Жалость ведь личное чувство, понимающее, кажется. Дадут пожизненное — тут статьи УК РФ складывать не нужно, потому что под ногами лежат на данный момент ровно сто восемь трупов. А сколько будет потом? И всё будет в этом глупом телевизоре: замазанные лица, вырезки с самыми яркими для «публичности» моментами, но слов преступников не будет точно. Лиза бы не сказала. Действительно, как то часто бывает, только бы взгляд опускала. Данила тоже вряд ли делал попытки говорить для «показухи» — никому иначе эти слова и не сдались.       Большие шторы вмиг оказались завешены. Пожизненного было бы мало, в аду — слишком укромное местечко; в России не предусмотрено смертной казни. А Бога нет — не зря каждый раз про это твердит и шутит Даня. Перестать бояться спать было большим трудом. Теперь тело обессилено падает на кровать, глазам только закрыться стоит — каждый день выматывает, в независимости от его сложности. Всё превратилось в адский круг и рутину, в которой вовсе не смешно, а черти в коробках бегают и то медленнее.       Прежде чем забываться в этом спасении под названием «сон», девушка моет руки, без повода, по привычке. А привычка то, суть в которой просто отмыть руки иногда от крови, а иногда просто после очередного «задания» — психическое заболевание. Даже если никаких дел не было, даже если руки были совсем недавно помыты с мылом, а желание возникало снова — желания побороть было невозможно. Не особо то и пыталась; в собственное расписание в голове лишь поместились несколько таких «обязательных», «минутка в минутку», «секунда в секунду», когда обязательно бы включалась вода, и повторялась процедура.       Под одеялом холодно, как на дождливых улицах Питера, и хочется залезть под него с головой и задохнуться. Когда-то ведь Питер был мечтой, желанием, сложностью, ворвавшуюся в которую хотелось бы только гулять по проспектам, нарезать круги по паркам, а в итоге город предал, прижал камнями, имя которых «плати за каждое мгновение собственной жизни». И весь апельсиновый сок, что солнце, пролился на белоснежную ткань белой футболки, и вся чёрная краска, которой красили неприметный забор, залила две довольно приметных жизни, два живых человека, которые приезжали с надеждой, с планами и с чем-то неотъемлемо своим, а в итоге просто погрязли. Просто погрязли в грехах, в которых сколько руки не мой и под душем себя не мучай, не выйдет отмыть даже малую долю совершенного.

✖ ✖ ✖

      Впечататься бы в стены, слиться с ними в одном силуэте, тени, и потоке. В этом помещении всегда плохое освещение, а за спиной обязательно стоят двое, у которых в карманах ножи распиханы, за поясом — оружие. Дёрнуться некуда, если попробуешь — прыгнешь в костёр, потонёшь без сопротивления, да и как там ещё любят сравнивать. Мужчина за сорок довольно улыбается, но в его улыбке змеи водятся, на его совести все те самые трупы, на его совести не один конец жизни, и число это неизвестно. Одна Лиза считает: всё превращается в статистику с определённым ростом и падением, с недостатком и перебором, ради которой стабильность держать нужно, иначе всю построенное крахом пойдёт. Чужие жизни — их, считая с Кашиным, две, и тысяч по сорок каждому.       — Вы садитесь-садитесь, — голос человека, что просто национальности другой, от того и правило против русских идти, звучит самодовольно и громко, а котёнку от стаи собак спрятаться хочется, но они со всех сторон. Не грызут, но взгляды их, по ощущению, говорят о том, что начнут очень скоро явно.       Здесь всегда почему-то до чёртиков душно и немудрено, что хочется выйти на воздух, но только сделай попытку без разрешения — в прямом смысле того слова получишь по рукам. До сих пор помнит, что за какую-то грубость, ей влетело по щеке, с долго не пропадающим следом. Ощущение униженности было понято в тот момент окончательно, пускай оно и преследовало с самых первых дней, как всё это завязалось.       — Я думаю, вы у меня очень умные. Газеты читаете, телевизор смотрите... — громкий звук открытого ящика явно не говорил ни о чём хорошем. И правда, в руках у теперь сидящего напротив какой-то очередной журнал или, кажется, фрагменты из него, листы которого шуршат неприятно. — Давайте посмотрим... Теракт на Пресненской. Двадцать девять погибших. Как жаль, как жаль, — им с Даней резко и бесцеремонно прилетают частично тем самые вырезки из какой-то популярной Питерской прессы, информация из которой подтверждена явно, иначе её бы здесь не было. Да, тут свои ребята, действительно проверяют и мониторят, а потом приходится как бы высматривать такие заголовки, в подтверждение совершённого «косяка». — Пора бы учиться считать, ребята. Чё за хуйня то?       Двое в прямом смысле прилетевшего не касаются, не смотрят и в его сторону, лишь молча пропитывая очередные претензии и возмущения, что однажды просто обернуться против них, а так каждый раз этот момент оттягивается, словно какая-то старая резина, что скоро явно порвётся и держится из последних сил. Им совместно явно с точностью хочется порвать всё на мелкие кусочки, оборвать судьбу и вернуться на четыре месяца назад, когда ещё и сами друг с другом знакомы не были, когда глаза просто горели новым городом и ничего всего этого не было.       В последний раз в целях стояло больше сорока — до сих пор отдаётся дикостью, когда тебе даётся определённое число людей, цель которых убить, уничтожить, прикончить, да как угодно. Эти слова обрели леденящий душу смысл, становясь чем-то, что не вызывает иную реакцию, как равнодушный кивок, хотя внутри отдаются звуки выстрелов, крики; хочется просто закрыть руками уши, глаза, выбить разум и стереть собственную память.       «Просто работа» — это слово должно было впитаться в запястья, подобно набитым татуировкам с болью, влиться в кровь, обретая нужный цвет, и застыть в жилах. Все ведь работают, зарабатывают по-разному — просто в их судьбе так, по чёрствому. Но заработок в последнее время значительно падал с «косяками», за которые отвечать было нужно и пока всё ещё деньгами. И так жизнь медленно, но верно превратилась в расписание, да и теперь же приходилось думать, как прожить на полученные деньги с колеблющейся отметкой тридцать-двадцать-десять, дабы иметь хотя бы возможность заплатить за квартиру и как-то питаться.       — Не от нас зависит, что человек жить хочет, и его с того света врачи достают. — Лиза говорит уверено, прекрасно зная, что может последовать, что слово, действительно, — не воробей, если уж вылетит — не поймаешь. Но когда злится — смелеет, да и тем более вопрос в чём причина двадцати девяти человек был задан, нужен ответ. — Там тридцать пострадавших помимо.       — Да что ты, Лизонька?— мурашками по коже слышится собственное имя в такой манере, как серьёзный знак чего-то нехорошего, — Ты правильно оружие в руках держать не умеешь или куда стрелять не знаешь? — мужчина встаёт, очевидно, не в силах теперь быть спокойным и сидеть на месте, потому уж и стоит за пару шагов перед ними. Русоволосая опускает взгляд не из-за страха, а из-за большего нежелания смотреть в глаза, что до краёв переполнены пустотой и никогда не будут знать ничего человечного, как минимум потому, что рука их владельца сейчас грубо и резко поднимает пальцами подбородок, не позволяя даже пытаться оправдываться, только показывая очередную «власть», что по сути ничего стоит и не будет. — Или ты мне, блять, денег хочешь дать, которыми я каждый раз ваши шкуры крою? Давай!       Молчание болезненно раскидывается лучами по комнате, обнимая абсолютно каждого присутствующего здесь за плечи. Закусанные губы, бесконечно вымотанное выражение лица — Лиза и не реагирует на этот жест, являющийся попыткой как-то запугать, почти, как будто кукла, с которой точно скучно играть. Молчит и чувствует, что это самое правильное, что она может сделать, хотя пару минут назад уверенности было больше.       — Нет? А нахуй ты здесь нужна тогда? Тебе напомнить? — руки так называемый «шеф» всё же убрал, оставляя что-то болезненное от резкого сдвига в сторону, но не малейшего следа на коже. Не задерживалась ведь здесь никогда: ни на минуту, ни на секунду, ни на даже её миль. Проклинала эту «базу», этих конченных людей, и каждый выпавший по случайности из очернивших рук патрон.       — В следующий раз мы всё, как надо сделаем. — Даня всегда делал такие идиотские, как казалось, шаги. Давал эти обещания, за что-то извинялся, просто избегая малейшего возникновения проблем, словно не понимал, что всё, что вокруг них и они сами — одна огромная нерешаемая проблема.       — А следующего раза такими темпами, ребята, у вас может не быть.       На стол бесцеремонно упали два новых «Стечкина», оставляя сознание всё таким же равнодушным. А раньше любой пистолет вызывал бурю отрицательных эмоций, первое время страшно было просто держать в руках и нажимать на курок — восторга никакого. А кстати и не появлялось и до сих пор.       — Сегодня вы едите куда хотите, мне похуй. Но отрабатываете всё настолько идеально, чтобы завтра, когда я привезу вас на базу, ни одного патрона мимо даже не пролетело? Усекли?       — Усекли. — Кашин быстро ответил и так же быстро взял пистолеты, убеждаясь, что они разряжены и будет безопасно перенести их в кожаной куртке, словно боясь, что его напарница решится на бойкие слова ещё, но то было уже вряд ли.       — Свободны.

✖ ✖ ✖

      Неприятным скрипучим звуком Лиза грубым жестом закрыла дверь почти что прямо перед лицом Кашина, желая избежать всех этих расспросов, претензий, да и разговоров в целом. Всё, что надо — пусть напишет, как бы то не казалось ироничным, но как раз в телеграмме, ведь и спорить не нужно: не напишет если, то прямо сейчас выскажет что-нибудь агрессивное, достанет с вопросами. Не понимает он ничего, не понимает совершенно, вот и хватает за плечо довольно осторожно, стоит девушке только ускорить шаг.       — Тебе жить надоело? — его привычно тихий голос; по-другому говорить им было нельзя никогда, порой доходило до шёпота. Потому и все эмоции в голосе почти терялись, говорили только выражение лица и глаза, потому и они почти что язык жестов выучили, используя его в любое время и в любой обстановке, как только того потребует ситуация. Вокруг ведь люди, чужие уши — никогда нельзя идти на такой риск, вот и сейчас всё также. Лиза резко развернулась только, не позволяя притронуться к ней больше, чем на несколько секунд, окончательно понимая, что как бы она не старалась избежать «разговора», этого сделать не выйдет.       — Надоело. — отвечает по-злостному иронично, но так же тихо буквально шипит сквозь зубы, скрещивая руки на груди. Не любит этого всего, не любит, когда эти дискуссии ни о чём идут со схожими ответами, и вопросами. — А тебе нет? Тебя всё устраивает?       — Да возьми ты себя в руки, Лиз! — в это мгновение почему-то захотелось спрятаться, сжаться, потому что тебе откровенно говорят о твоей же якобы безответственности, намекают на какое-то неправильное поведение. Но Неред не глупая. Прекрасно осознает, что за каждым словом кроется большая ответственность и расплата, но уже, кажется, ничего не боится. В последнее время всё рушится окончательно, причём так стремительно и быстро, что заметить невозможно. Остаётся только дорушивать до конца, машинально пуская всё на самотёк.       Раньше это казалось «попыткой», «событием», да чем угодно, но главное — не пропитывалось такой болью, что отдавалась во всём теле громкими мощными взрывами. Раньше и жить намного больше хотелось, а зачем и для чего как-то не думалось; над головой всё кружилась какая-то выдуманная цель, до которой казалось пару шагов, а в итоге два метра стали лишь колесом, по которому пускают белку и крутят его много-много раз, пока сменяются времена суток, недели, месяца. А белка засыпает от усталости на колесе, крутится прямо в нём, лишь время от времени перебирая лапками, чтобы оставаться в движении. Тошные ощущения, настолько, что даже сейчас нет никаких сил.       — Я знаю, что тебя заебало это всё. Но ты ведь пойми, что ещё косяк — и его ребята от нас живого места не оставят.       Она чувствует, как в волосы впитывается несколько капель крупного дождя, что питерское небо снова открывает на всеобщий простор и начинает казаться, что Лиза сама не против сдаться под пару пуль тем самым ребятам, которые такие же невольники, марионетки в «авторитетных руках», жертвы обстоятельств явно, и что их холодные лица в любых ситуациях — лишь маска.       — Я поняла. — спорить русоволосой не хотелось, да и не было смысла, когда одна встреча вымотала до невозможных пределов.       А к Дане всё же мелькает лёгкое мнимое сочувствие. У него, наверное, планы и мечты куда шире были и жить ему очень хочется, и он ещё во что-то верит, верно ожидая свободы от прикованной тяжёлой цепи и продолжая как жалкая собачка прыгать около человека, которому они вместе должны бешеные бабки, что с процентами оглушительно пробьют в ту сумму, которую отдать даже «дядькам с большим кошельком» едва реально. Вот и сейчас кивает, отводит взгляд в сторону, настолько боится контакта глазами, в мыслях начиная считать только капли, что быстро и незаметно впитываются в каждую частицу тела.       — Слушай, тогда давай я вечером за тобой заеду? К нам на территорию сгоняем, там потренируемся, все дела…       — Ну, окей, — она старается как-то поискреннее улыбнуться, тянет ему ладонь в воздухе, всё по-детски кажется, давая пять. — До вечера.       — До вечера. — и он улыбается, лишь наверное, по глупости в мыслях сравнивая размеры их рук, что всерьёз отличаются. Непривычно и по-дурацки ведь. Пока девушка уже успевает пройти некоторое количество шагов, а мысли резко встают в порядок. — Лиз!       — Что? — а Неред уже несколько шагов успевает пройти, почти что сворачивая за дом, где ей пару пересадок до дёшево съемной квартиры, как слышит собственной имя, на этот раз решив повернуть только голову. Знает, точнее даже различает и чувствует, что ничего серьёзного сейчас не услышит.       — Одевайся теплее.       Серьёзно? Глупость какая. Последний момент, очевидно, а большинство вещей и так, к слову, тёплые и с длинными рукавами, капюшонами. Всё по советам их «главного»: не позволять запоминать себя, сливаться во всём, но не пытаться дёргаться при виде ментов — выдаёт; слиться с толпой осторожно, но некогда не быть чем-то ярким, на что точно бы захотелось обратить внимание. Вот и сейчас только какое-то многозначительное выражение лица и несерьёзный ответ:       — Обязательно!

✖ ✖ ✖

      Вокруг лес и ни живой человеческой души, кроме выгнивших их. Разве что птицы сидят где-то на расстоянии насчитываемых километров, и то те быстро покидают удобные верхушки деревьев, стоит прогреметь только первому выстрелу. Потом своё дело берёт страх и на привычное место возвращаться не хочется, так же ведь и людей, куда хуже только.       — Я сейчас считаю до семи. Уложишься в ритм с первых трёх? — у Дани всё-таки всегда глаза такие спокойные, даже если раздражён, возмущён, расстроен или радуется — не важно. Всегда во взгляде просвечивается удушенное безразличие, приближённое к чему-то положительному. Вот и сейчас, кивает на пистолет, с помощью которого Лиза целиться в одну банку, стоящую явно не близко.       — Уложусь.       Пистолет — просто игрушка, какая-то дурацкая вещица по сравнению с тем, что им приходилось держать в руках: автоматы красовались разные, а одно слово — самый малый список. С пистолетом можно и правда в игры играть: перекидывать в руках, делать глупые выстрелы в воздух или в цель, такой уж ярой серьёзности они не представляют. Но это лишь для них, а для обычных беспомощных людей, что встречаются со смертью лицом к лицу в милю секунды, это куда серьёзнее вещица будет.       — Готова?       — Готова.       Руки трясутся. Совершенно не страшно держать оружие в руках, не страшно делать выстрелы. Ничего не пугает ведь, даже обстановка — тут ведь их база, сколько времени тут проведено, залегать на дно после каждого совершенного акта приходилось здесь же. Может только холодно, и правда. Одета тепло, но в теле что-то беспрестанно бегает, но от цели всё также не отвлекает. Ждёт счёта, ждёт как чего-то самого важного, ни о чём другом не думает. Настолько сосредоточена, но Данила почему-то молчит.       — Слушай, подожди. Всё окей?       Она разворачивается, наконец решаясь опустить приготовленный чётко пистолет, дабы показать, либо хотя бы соврать о том, что всё хорошо. Да и давно ли Кашина начали интересовать такие вещи, когда только сегодня предъявлял претензии о том, что поведение слишком борзое и неправильное? Разворачивается, нервно заправляет русый «локон» за ушко, а съязвить ведь так и хочется. Настроение итак в последнее время шатается, хуже раскаченного маятника, но спускается чаще к чему-то негативному.       — А давно тебя это интересовать начало? — пистолет замирает в одной руке, оставаясь снятым с предохранителя без абсолютных переживаний об этом. Данный факт не волнует, а рыжеволосый странно, но улыбается.       — Всегда такая злая, да? — Данила тянется рукой за пистолетом, скорее всего в попытках начать злить ещё хуже, но Лиза оказывается куда ловчее, делает быстрые пару шагов назад, убирая руку практически за спину и тоже всё-таки, не сдержавшись, да и не пытаясь особо, улыбается, стараясь предугадать действия наперёд.       — Приходится. — всё же возвращает предохранитель на место, в целях их же безопасности. Игры играми, но так рисковать не стоит как минимум потому, что у них потом задания, в которых с раной не побегаешь. А он всё же не зря обратил внимание на дрожащие руки; от напряжения трясутся иначе, тут что-то своё, но об этом двое уже не думали, отвлекаясь на странное увлечение, пока молодой человек снова сделал попытку дотянутся до пистолета и так же снова промахнулся, наверняка всерьёз удивляясь этому. Думал, что легко, но Лиза хоть и белка в колесе, что бегает бесконечным чередом, но навыки не растеряет никогда.       — Попроще будешь — люди потянуться. — резко подался вперёд, заставляя также одёрнуться, но это оказалось своеобразной уловкой, ведь потянулся не по-настоящему, убрал руку на полпути, заставляя приметить всё-таки умный ход.       — Кто бы говорил.       Трава зашуршала от звука кроссовок, а Лиза всё-таки побежала по большой территории просто неизвестно куда, потому что иначе её «соперник» выиграл бы поединок через пару ходов, приближаясь с каждым разом всё ближе, просто очевидно делая шаги более широкими или быстрыми. Конечно, долго бегать бы не получилось. Сравнить их двоих — всё становится понятно чисто логически, по законам природы, какая бы не была там физическая подготовка, да и той страдать не приходилось, работа не позволяла, всё равно победа осталась бы за «создателем» данной игры. Но всё же пришлось буквально пару-тройку минут поиграть в догонялки, а потом с небольшой одышкой всё же устроиться на траве, что спорить не нужно, оставит свой сложно отстирываемый след в пару прикосновений. Но было так всё равно явно им двоим, устроившимся рядом, пока Данила уже хитро тянул руку к пистолету, казалось бы, уже собираясь забрать его. Лиза была не против, тем более, когда игра была почти завершена, скинула бы на ничью, но серьёзнее напряглась, когда его пальцы, придерживая пистолет, остались на её.       — Вот даже сейчас злишься. — мимолётный, пускай и затянувшийся жест. Пока тот всё-таки убирает руку, не заставляя чувствовать неловкость от ситуации, а тем более уж запоминать надолго, хоть и лёгкая, но искренне чистая усмешка промелькнула.       — Вот иди нахуй, ладно?       Глаза устремились в небо, что отражало вечернюю чистую краску, впервые не стягивая малейший вздох. Всё показалось каким-то простым. На минуту даже захотелось жить, но всё быстро угасло с воспоминаниями, кто они, и что может ждать их завтра.       Убивают людей, ломают им жизнь и зачем-то пытаются как-то скрасить свою.

✖ ✖ ✖