Цветы и песни хозяина красных чернил

      

Здесь, сейчас,

мудрые лица и сердца, твердые как камень

      вижу я

Здесь обитает тот, с сердцем, обожествляющим вещи,

Здесь обитает тот, что рождается наново, словно квам-труженик,

Здесь обитает тот, что оставляет след на панцире времени,

вижу я

воздетое оружие и искры клана

Здесь, в Когоруне.

             День, в который его отец и трое старших братьев возвращаются из похода, для Эндаса одновременно притягателен и страшен.       Притягателен - потому что кто же согласится пропустить триумфальное шествие, с которым Тейран Дагот намерен пройти от Валенвариона до Крепости Нерушимого Дома?       Страшен - потому что мать именно это и запрещает - соваться глазеть на шествие. Скорее всего, захваченных в плен офицеров клана Ис-Темери казнят, а главу побеждённого клана, Хеласта, умертвят особенно жестоко. Негоже любоваться на это.       Особенно учитывая, что Хеласт Ис-Темери приходится Эндасу дедом.       Эндасу десять.       Он ещё не до конца разобрался во всех тонкостях жизни Дома Дагот, но знает одно: лучше сделать вид, что ты послушался и схитрить, чем долго спорить и в итоге схлопотать усиление надзора.       Если не выделываться, то всем, кроме матери, на него почти что плевать. Эндас вообще не уверен, что отец помнит о его существовании. Может и стоит это изменить… года через три. Когда он всё-таки получит право на участвие во всех воинских забавах, нормальную мужскую одежду и причёску.       А пока лучше оставаться невидимкой с неубранными волосами и в тряпках подростка, не имеющего пола и “лица”.              Пользуясь тем, что в суматохе у всех короткая память, Эндас врёт матери, которую одевают аж три служанки, что идёт к дяде; дяде Гилвоту - что мать дала ему срочное поручение; туповатому охраннику - что уважаемый кена Гилвот погружён в подготовку к приёму раненых и пленных и потому послал ученика вниз, на рынок, за парой мелочей. Пусть теперь все разбираются, где его искать. (*кена = учитель)       Что мать сразу же после торжественной встречи скроется на женской половине и не высунется оттуда до того момента, как не начнется пир, Эндас уверен. На пиру его точно не будут наказывать - слишком мелкая сошка. А завтра… завтра мать будет занята. Она всегда подолгу занята, когда Тейран возвращается, и потом ходит хмурая. Вот тогда и решится, насколько ему влетит.       Завтра - это так нескоро!       Пока длится “сегодня”, он выбегает из Крепости наружу. Солнце бьёт в глаза, как и висящий в воздухе запах - скорее смрад - курений. Благовоний по случаю торжества сжигается столько, что дым разъедает ноздри и вызывает слёзы. Дядя Гилвот говорит, что есть сорта дыма, что отгоняют болезни. Можно ли отогнать такую болезнь, как ненависть?.. Для Эндаса вопрос слишком абстрактный, но он всё равно обдумывает, как и учит дядя Гилвот, жрец-Заставляющий-других-Обретать-Лицо: неспеша.       Ищет потихоньку место, куда спрятаться.       Крепость Нерушимого Дома в этот день выглядит празднично. Украшена алыми стягами с Шалком на Чёрной Луне и связками цветов, курильницами с благовониями, стоящими как на верхней площадке крепости, так и на ступенях, ведущих вниз, и вдоль дороги, отмеченной специально призванными даэдрическими каменными “когтями”. Взрослые меры клана уже стекаются на зрелище. Торговцы раздают обрезки лиан с забродившим соком; готовятся к выступлениям музыканты и прочие Те-Кто-Увеселяет-Движением.       Эндас улучает минутку, когда стражи - два рослых кимера в доспехах из чернёной кости и металла - отвернутся на звук обрядовых труб, и прячется за гобеленом, свисающим с передней стороны Храма Фей. Может, не самая удобная точка, зато его там точно не заметно, а вот ему сквозь дырку видно всё. Гобелен пахнет пылью, мухами-сборщицами и шалками, от чего живот немножечко бастует, но любопытство - превыше всего, и Эндас замирает, весь превратившись в зрение и слух.       Он ни разу в жизни не видел своего деда из другого клана. Старшие сиблинги - Сунгта, Морвин, Ирет и Ворин - нечасто утруждают себя рассказами о нём; толку трепаться с сыном наложницы? Мальчишка знает только, что Тейран практически уничтожил Ис-Темери ещё до рождения самого Эндаса, посвятив последующий десяток лет истреблению недобитков. Кроме собственных детей, считающихся уже полноценными Даготами.       Сложно. Долго. Эндаса скорее волнует сама казнь.       Хотя есть за этим всем какая-то тайна, которую ему никто не говорит.       Может быть, удастся как-нибудь выспросить Ирет или Ворина; они добрее. Хотя Ирет (какая же она красивая!) часто ссорится со всеми, а Ворин, изменивший себе лицо, постоянно сидит над книжками.       Книжки - это скучно, если в них нет обидных стихов или гравюр.              Первыми, навстречу процессии, барабаны и трубы которой уже слышно из-за дальних ворот, спускаются по длинной лестнице жрецы Храма Небесного Свода. Вот идут рядом главные из них: кена Увил, жрец-Изобретающий-Сам-Себя, сухой и тощий, как жердь — и кена Гилвот, Знающий-вещи-по-своему-опыту, низкорослый, чем-то похожий на двемера, с плоским и умным лицом. Церемониальные одеяния пышны, хоть и подогнаны согласно погоде: стоит жара, и носить полное облачение стало бы испытанием даже для более молодых служителей. Увил всеочевидно стар. Говорят, он помнит деда Тейрана. Красный шёлк облегает его дряхлое, но всё равно стройное тело, поблескивают медные бляхи на поясе, на сложноукрашенной ритуальной полосе ткани через плечо, на пекторали, на тиаре. Гилвот одет беднее, в белое с алым, но Эндас знает, что дядя, лучший хирург, Наставник и сновидец клана, даже на церемониях предпочитает держаться строго.       За ними идут юноши-новопосвящённые и адепты внутреннего круга, также одетые в белое с алым и медь. У них тяжёлые украшения, изобилующие мотивами вулкана, трамы, алой луны и чёрного геральдического шалка - куда более хищного и коварного, чем шалка Редоран.       Дядя Гилвот, жрец-Хозяин-красных-и-черных-чернил, когда-то пояснял, какой Дом произошёл от какого и как именно — но в этой истории почти никто никого не убил и все постоянно женились, потому Эндас слушал вполуха.       Гобелен воняет всё сильнее, солнце печёт, воздух кончается.       Идея подсматривать начинает казаться сомнительной, но вот наконец появляется и огромный боевой кагути отца, украшенный лентами. Броню на нём не меняли на парадную, давая всем возможность осмотреть повреждения и оценить, какой жестокой была битва. Тейран - огромного роста кимер в воронёных доспехах - едет впереди, поднимая вверх копьё. Над ним плывёт, горя и не сгорая, знамя побеждённого клана Ис-Темери. Войнв со своими родичами — не редкость среди велоти...       Сзади - шагах в пяти - следуют, пытаясь усмирить нервничающих ездовых животных - сыновья. Братья Эндаса. Дёргает упряжь кагути Сунгта-полудвемер - шире в кости, чем отец, могучий воин, крутой нравом, закованный в эбонит. Эндас про себя шепчет “плохие слова”, надеясь, что кагути всё-таки взбрыкнёт, и чванливый Сунгта свалится в пыль, гремя всем этим великолепием. Но за ним — аккуратно хлопает по панцирю никс-вола изящный Морвин, чародей и боевой маг, и насекомое недовольно перебирает длинными ногами, защищёнными костяными накладками. Морвин загадочен и красив, Эндасу нравится наблюдать за ним. Следующий — третий брат — мастер тайных ремёсел, Ворин, всегда обманчиво спокойный и чуть отрешённый, треплет по загривку ядовитого гуара яркой расцветки: доспеха на Ворине нет вовсе, лишь слегка прожжёная алая мантия, слабо переливающаяся от плетения чар.       Даготы презирают обычаи других домов рядиться в перья, хитин и шкуры нетча. Только кость, металл и эбонит достойны того, чтобы стать Панцирем Шалка. Есть в этом некоторое лукавство, но слишком уже повязаны Даготы с народом двемеров, чтобы вести себя иначе.       Тейран доезжает до жрецов и снимает шлем в виде стилизованной головы насекомого. На его загорелом и злом лице читается настоящий триумф. Гилвот и Увил кланяются - чуть раньше него, но почти одновременно - замечают разницу лишь те, кто привык отмечать подобные тонкости ритуала и этикета.       Воины Даготов наполняют площадь. Каждый ведёт с собой по парочке рабов из клана Ис-Темери, не связанных ничем, кроме чар. Обычно рабы в таких случаях несут ценности, бывшие когда-то их же достоянием - однако нынче руки невольников пусты. Это мрачные, закалённые в боях меры, которые сумели давать Тейрану отпор целое десятилетие. Лица их худы и жестоки, а из добра была если только свобода… Впрочем, не в обычаях кимеров жестоко обходиться с достойными противниками, даже такими. Их ждут не лучшие времена - но законы дозволяют многое. Почти всё. Даже смерть, которой они не смогли обрести почётно. Были бы это н’вахи, им оставалось бы только оплакивать себя, но кимеры чтят своих.       Эндас смотрит на отца.       Гимны, что поют музыканты, может, и темны значением, но их тяжёлый, разгоняющий кровь ритм подходит ему.              ...Выходит, словно Шалк, что ступает по лаве, одетый в лаву, наполненный лавой       держит всех нас расположенными в центре ладони своей руки, передвигает по своему желанию       вот он выходит из темноты, черный шалк, кто размышляет, уходя в себя,       чтобы достигнуть контроля над собствен­ным сердцем,       называя са­мого себя один и другой раз в самой сокровенной части бьющегося сосуда,       о, вот он выходит, ур-Дагот, бессмертный отец с новым лицом, и мы приветствуем.              Когорун, Несокрушимая Обитель! Кимерский клан Даготов поселился на этих землях так давно… и целые столетия трудится над тем, чтобы подчинить себе весь север Вварденфелла. Воюя, мирясь, договариваясь, хитря - и помня завет своего основателя: держаться за всё, что они смогут получить.              Под крики толпы, осыпающей его цветами, резными зубами гуаров, хитиновыми пластинками с благословенными символами, перьями и прочим святым и драгоценными мусором (что будет собран и пущен на памятные украшения), Тейран поднимается на каменный помост, специально существующий недалеко от лестницы Крепости. Вместе с ним из толпы пленников выводят мужчину, чей внешний вид иначе, чем плачевным, назвать нельзя.       Его когда-то богатые одежды залиты кровью и частично сожжены. Голова скальпирована, один глаз заплыл, а левая рука висит плетью. Ни одного атрибута власти на нём не осталось: серьги и кольца вырваны, украшения сняты, а татуировки срезаны или превращены в сплошные ожоги.       И всё же, в нём угадываются и характер, и стать.       - Знай, Хеласт Темери, твоё оружие сломано, - говорит Тейран так громко, что его слышит вся площадь, и все звуки моментально затихают. Лишь этот низкий, с пропадающими на грани слышимости частотами голос разносится повсюду, вызывая эхо.       - Твоя истина несъедобна. Твои слова не заслуживают чужих ушей. Дюжину лет искал я кости под твоей трусливой плотью, и теперь могу забрать их - твоё сердце всё это время и так билось в моей ладони.        Хеласт, с коркой чёрно-мутной мерзости на освежёванной голове вместо венца, стоит прямо.       Он прекрасно знает, что будет дальше: все три дня, что он схвачен и едет сюда в повозке, всё время, что идёт церемония, он знает. Напоминание Тейрана излишне. Он не думает дёрнуться, когда жрец, Увил Дагот, избавляет его от пут и одежды, снимая парализующие чары. Не дёргается, когда его ведут к Кругу Чармы.       Тейран был женат на его сестре и сделал наложницей его среднюю дочь после того, как сжёг дотла столицу Ис-Темери. Что ж, Хеласт знает и то, что был наивен: попытался засунуть отравленную колючку в самое сердце чудовища, но одна сломалась, не дойдя до цели, а вторая… второй было приказано перерезать себе горло, да не вышло.       Ему дают воды омыться и немного священного напитка для восстановления сил, но не магии. Ему также дают оружие - не его собственное, но вполне добротный меч. Хеласт выдёргивает у стража второй; Тейран велит не мешать ему. Сам Консул в это время снимает эбонитовую броню - остаётся только в зачарованном поддоспешнике, напитанном кровью справа, под ребрами, и Эндас в который раз дивится, насколько отец высок и силён. В нём нет массивности, но ни один из воинов клана не хотел бы схватиться с Тейраном один на один. Даже с раненым.       Хеласту приходится.       И Хеласт падает далеко не сразу. Даже в таком состоянии он ещё способен драться - сперва используя дуальное оружие против копья, потом, лишившись его и совсем повредив непослушную руку, переходит на магию.       И - хрипит, оседает вниз, окружённый собственным же огнём, свёрнутым в удушающий хлыст.       - Встань! - подходит к нему Тейран. - Ты был моим лучшим противником. Ты проиграл достойно. Я отдам тебе последнюю честь.              Встать Хеласт не может.       Его понимают под руки, привязывают к специальному каменному алтарю: дыхание Чармы должно вобрать его последний вздох. Клан Даготов всегда гордился такими победами - трудными, неоднозначными, потребовавшими всех сил и всей хитрости. Поединок здесь и сейчас - лишь часть ритуала. Оба участника знают это.       Там, за спиной, всё могло решиться иначе, и пепелищем бы стал Когорун.       Тейран подходит так, чтобы смотреть Хеласту в глаза. У Тейрана радужки медово-яркие, словно ядовитые, у Хеласта - зеленоватые, как болотная вода. Тейран снимает перчатки. Обводит лицо бывшего вождя Ис-Темери специальным ланцетом. Потом - о, ритуал достаточно древний, но Тейран знает, какие применить чары, чтобы получилось одним рывком - сдирает кожу, слезающую до шеи по очерченной линии.       Сжигает бесполезный кусок плоти в руке, которую кладёт молчащему Хеласту на грудь - направляет в неё энергетический удар, которым обычно вышибает двери крепостей.       Ис-Темери всё ещё способен выставить щит.       “Я обязан уничтожить тебя, мой строптивый тесть и щурин. Обязан. И я солгу, если скажу, что здесь нет ничего личного. За мою жену Баларат, ставшую кинжалом в моей спине, о лизоблюд Мефалы. Я сделаю всё, чтобы ты не возродился ни в одну из кальп”.       Удар повторяется, и рёбра ещё живого Ис-Темери расходятся в стороны.       Что Консул делает дальше, Эндас не видит - слишком поражён, что услышал отцовские мысли, вот так просто. Он даже издаёт какой-то звук - и это ошибка. Стражник, стоящий всего в локте от гобелена, оборачивается.       - Так уходят в место нашей общей гибели, - между тем продолжает ритуал Тейран. - Так уходит тот, кто не вернется, потому что его лица нет с ним, и тело его будет брошено никс-собакам, что высосут соки из кожи, не оставив и приманки для духа.        - Заново-Рождённый, я приветствую тебя, - произносит жрец, проводя измазанными в крови пальцами Тейрану по лицу.       Тот улыбается.       Эндас успевает заметить стоящую у помоста мать, бледную, как крылатый сумрак, которого держат на цепи и кормят только соленым рисом.       Потом стражник уволакивает его прочь.                     Эндас сопротивляется скорее по привычке, пока его тащат в место для взбучки.       Он знает, что его мать - всего лишь наложница, дочь мера, которого только что предали публичному Забвению. Но это мало что значит. Бывает… то есть, он скорее в сказках слышал. Но: бывает, что ветер меняется. Приносит войну или мор. Последние становятся первыми.       Не то, чтобы он желал зла кому-то из старших, кроме Сунгты. Но всегда приятно мечтать, особенно, если тебе десять лет, и даже посвящение - где-то там, впереди, через три года. Дожить ещё.       Бывает, что ветер меняется.       В какую-то из четырёх сторон.       Особенно, если очень хорошо дуть.