Цветы и песни хозяина красных чернил

      1       Собрать вещи просто, если нечего особенно собирать.       У меня есть всё - и ничего такого, что я не мог бы оставить. Пара украшений, что и так на мне, инструменты - что всегда под рукой. Срываю с себя рубины, и гранаты, и золото, и меднокованные перья - всё это ложь и оковы Когоруна-Нерушимого. Сверкают на полу, словно разбитый Лорхан, и я давлю их ногами.       Разве есть ценное у того, кто - Печать на устах совести Дагот, нитка, сшивающая губы, свинцовая пробка в горле?.. Коснуться меня - скверна, говорить со мной - опасение, слушать речи мои - вдыхать отраву. Я развлекался, учась быть таким, каким они хотели бояться меня… но уходя, прошлое оставь на трупе попранной неопределённости.       Я сбегаю из Крепости. Последний нищий свободнее меня, и я краду свободу, как иные воруют, чтобы попасть в темницу, где укроются от дождя и холода хоть на время.       Отправляясь к народу ветра и моря, я думаю о том, что снова увижу снег. Снег холоден, но тает от тепла рук; снег - пепел сожжённой воды, что может быть растоплен, и я хочу касаться его снова; хочу промёрзнуть до самой кости и обрести понимание покоя.       Первый Совет ведёт свою войну, но мне нет дела: я видел чёрные воды, в которых утоплен Ресдайн, и глаза предательства, и пропитанные солью и битумом пелены, в которые облачён Наставник, что ещё жив сейчас, да когтями вырывает всем мясо из глоток. Лишь мой брат может утешить голод его подозрительности; одной рукою он утоляет, другой - распаляет его, и всё продолжается снова.       Волк всегда поглощает солнце, а то жжёт ему нёбо - так говорят северяне, и я отправляюсь на край земли тревожить сны тем, кого задену.              2       Никто не ждёт тени, скользящей между домов из брёвен и домов из глины.       Подобны рассерженным зверям неды, что видят все звуки, да только меня не достать: я ходил по краю чужого голоса ещё тогда, когда их деды жевали хлебный мякиш в тряпице и учились кричать.       Кричать да браниться, вот что они умеют - воистину велик Хортатор, избавивший Велотиид от их смрада, а я - я, что же, низок и безумен, и это именно то, чем я предположен быть. Неревар Индорилец, рядом с тобой тот, кого желала моя душа - тот, кто сказал мне, "отойди, уста твои истекают ядом даэдра", будто сам он - не танцует по углям, что Князь Сумерек сыплет ему под ноги! И я отошёл - надолго ли, шаман, бродящий по тёмным залам?..       Неревар Индорилец, будь счастлив в своей борьбе, в конце которой - яд и копьё, и пальцы бальзамировщика, и маска, что наблюдает за чужеземцами выколотыми глазами, а я лишь хочу забыть себя, стереть из перечня имён велоти, которых ты ведёшь за собою.              Не знаю имени той, к которой иду, но в пещере, где даже костра не получится разжечь, видения приходят ко мне, направляют меня. Старые добрые спутники, мои возлюбленные, узнающие по Лицу в любой грязи; и я ступаю туда, куда они велят мне, попирая босыми ступнями чёрный мох и сухую траву, и нахожу Тень, что не имеет отражений, и спрашиваю: вот, я вернулся, как и обещал, есть ли у тебя достаточно воздуха, достаточно пустоты под ладонями?       И она отвечает: да.              3.       Сотни лет я смотрел на детей Трёх, и на тех, кто в шахтах, и на салиачи, и на недов, и на иных, и в жилах их текли вода и слёзы, заметные под лунами, но и только. Словно Мефала сошла сейчас ко мне; её тело полно солнца и искристого льда, что и при свете могут стать дымом. Голос её ломок и неверен; Тень моя Кричит, да крики её иные, чем у многих, ибо она такая же, как я, и спугивает не ту сторону лиц.       Собственный народ не может ни убить её, ни прогнать, ни проклясть, ни принять; словно рыбья кость в горле, заставляет их хрипеть, и злиться, и колотить друг друга по спинам, и дрожать, а иногда - отдавать дыхание Совингарду.       Есть ли то место? Я не вижу дальше судеб велоти.       Тень моя стоит передо мною, лишённая стыда и лжи милосердия; изгой, здесь я тянусь к ней, как молящиеся тянут руки к обманчивому теплу шёлка нитей Той, кто продевает в Иглу волосы жён.       Но она отвечает: “да”, а не ударяет меня наотмашь, как иные.       И я пойман в сети, Мать Ночи с лицом дочери врагов, которых мы распинали на стенах их же поселений.       Не-существующие как дОлжно, мы касаемся друг друга, сперва робко и недоумённо, а затем - узнавая отсутствие границ, и обретаем существование, неведомое всегда имевшим на него право.       Костью из бедра неда, что пришёл со злом, я наношу под кожу её рук, её спины, её левой груди свою кровь - о да, красные чернила ещё подчиняются мне, хотя чёрных я так и не постиг.       Жало её ножа проходит под моими рёбрами, и морская соль вложена в узоры порезов; таких шрамов ещё нет у меня, и, царапая язык о лезвие, я узнаю, сколько велоти стали прахом, встретившись с ним иначе.       Я желаю это жало и получаю всю длину его металла. Воистину, сама Прядильщица целует меня её устами.       И я живу.              Мы не разговариваем много; чаще всего мы молчим. К чему языки, если они не выражают ничего так, как мы с нею видим? Для такого зрения не существует принятых обозначений, и мы отказываемся обозначать.       Охотимся вместе, и даэдра знают: не только звери - наша дичь.       Дома у Тени нет, и я подчиняю себе недов, что встречаю в лесу; они строят жилище из брёвен, такое, как она хочет, а потом я отпускаю их, призвав из леса животных с хорошими шкурами и жирным мясом. Я не жесток, лишь необходим: если смогут, они возьмут свою награду - или останутся растерзанными.              Губы её редко алы, но я собираю себе каждый выдох цвета.       Волосы её обрезаны коротко, как и мои. Не может Печать, Тот, что обращён взглядом Наоборот, носить длинных, а что до обычаев её народа - тех я не знаю и не желаю знать.       Можжевельник и мох сгорают в костре, и сосновые поленья трещат, отпугивая гнус. Дым высок, а Тень бледна, словно Секунда в лапах Хирсина. Я беру её на земляном полу, устланным шкурами животных и недругов, и оказываюсь первым, кто входит к ней; Тень ломает рисунок шрамов на моих плечах и кричит резко и недобро, словно птица в ночи.       Сердце, глупое сердце моё наконец утолено; не было ещё звука, что вошёл бы в него с такой яростью и глубиной. Тела наши выносливы, и мы терзаем друг друга,словно ленивые звери, встречая рассвет и провожая закат, и нарождающиеся звезды оседают росой на снятых и сломанных панцирях.       Шалк мёртв, шалк расколот, вытащен из своей оболочки - и та, с кровью летающих чудовищ, влюбленных во время и мудрость, мертва и обнажена тоже.              Дни идут солнечными бликами на накатанном насте, глотками талой воды, вмёрзшими в ледник ветвями, чёрным по белому и красным по золоту и слоновой кости.       Здесь я свободен; и даже тварей, что населяют это место, могу забирать, не испытывая сочувствия. Люди и раньше боялись моей Тени, а теперь и вовсе не ходят на нашу землю. Я плету узоры из их крови и впервые за все свои годы видения не приходят, сны пусты, а разум холоден и покинут, потому что я живу из плода своих рёбер.       Ярл больше не призывает Тень, чтобы та оберегала его во время произнесения ложных речей и оборванных клятв, и никто не призывает: знают, Демон теперь с ней, и усиливаются проклятья обоих, и не стоит нарушать их уединения.       И мы живём в молчании, скалывая его лишь затем, чтобы снова праздновать горькую и сладкую милость освобождения от так-знающих взглядов.              4.       Рано или поздно Консул Дагот найдёт меня. Ему не нужны сложности; ему не нужен брат, скрывающийся на земле врага, завязанный с дочерью недов; ему не нужна Печать, что обретает свою волю, и тайны Чёрного Шалка, что могут быть раскрыты.       Ему не нужно, чтобы я жил жизнью, как то делают все дышащие, или чтобы оказался мёртв.       Ворин когда-то слушал мои песни, но Ворина больше нет таким, как моя память любит и уважает его. Ур-Дагот поглощает его рассудок, и ур-Дагот - отличнейший следопыт.       С той стороны Снов виднее, кто и куда уходит, а Консул грезит и слушает, и тоны каждой из душ Дома трепещут на внутренней поверхности его подведённых сурьмой тяжёлых век.       С той стороны я всё равно как на ладони для него, и он просто ждёт, когда рисунок ритма будет подходящ для удара.              5.       Я хотел увидеть снег - и что же, вот он присыпает нам головы, венчая столь уместными погребальными цветами.       Я желал знать, как глубоко может застыть лава - но лёд лишь обжигает мне ноги, слизывает с них кожу, но не иную плоть, и я смеюсь, оставляя красные следы. Я увожу гончих от нашего дома, пока Тень выламывает кровь из охотников, делая её твёрже кости и взрывая осколками.       Она кричит Криком, но те прикрываются щитами двемер, и уходит от них, а потом используют отравленные стрелы.       Мы проиграли. Я вижу цепи на своих руках, вижу, что белый пепел уже не тает на лице Тени.        Я вижу это впереди, поскольку проклят зрением - но иногда лучше ослепнуть, и я благословляю месяцы, что провёл здесь, не видя.       Белый пепел падает на открытые глаза, в которых отражается небо; Тень уже не может сморгнуть укусы резных чешуек воды, и я пробую делать так тоже, но не умею ещё. Зачем-то дышу, зачем-то двигаюсь, зачем-то напрягаю жилы.       Вода и соль текут по венам живых, но не только.       Гонцы Дагот знают, как со мной справиться. Безмолвие сковывает мою магию, и я пускаю в ход полумесяцы своего отчаяния, когти, что отворяют их вены, прорезают новые рты там, где телу не положено разговаривать.       Их слишком много.       Я снова связан, Тень моя, и запястья мои стянуты за спиной - но Безмолвие окутывает то, что осталось от моих чар, ибо настоящее молчание начинается теперь.       Я гляжу небу в брюхо, пока телега трясётся, подбрасывая содержащие мой разум кости и плоть.       Мефала смеётся надо мною.       Мефала видит меня; что же, Прядильщица, я всё равно отмечен тобою. Они все желают знать, что скажет пророк, а я...       Я молюсь, не издавая ни шёпота, молюсь о слепоте, да только сам знаю, что милосердие - игрушка слабых, а подобные мне скованы из костей земли.       Что ты скажешь мне, Консул, когда я выплюну тебе в лицо свои сны - о, чем дольше мы едем, брат, тем больше я зряч снова, и тем жарче огонь в сердце Горы.       Празднуй что ты празднуешь, и я брошу снова тебе под ноги цветы и песни, потому что сотканы они теперь из яда и тишины, и ни из чего более, а ты не заметишь подмены.