Цветы и песни хозяина красных чернил

- Айе, подойди ко мне, брат мой, - говорит мне Ворин, и я подхожу. Говорит при всех, при всём Доме, в зале собраний, в Зале Дыхания Чармы, сидя в кресле Консула в одеяниях Консула. Говорит мне. И я подхожу. - Дом Дагот всегда славился своими чарами, своими знаниями и умением находить решения, подходящие к месту и времени. Что же, я желаю быть подобным отцу моему Тейрану и брату моему Морвину, что ныне за землями дыхания - и не желаю повторять их ошибок. Новый Консул не повышает голоса, и к его словам приходится прислушиваться. В Зале Дыхания Чармы - тишина, словно он пуст, но десятки глаз полны внимания, десятки умов полны слов, десятки сердец полны страха. - Прошлое тяготит нас. Те, кто были виновны в предательстве, умерли и погребены. Давно прошёл срок, который положен действию Печати. Больше не осталось у меня и родной крови; что за польза в семени Тейрана, пропадающем без толку? Трое открыли мне: не будет дурного. Идя в будущее, прошлому не оставляй места, проявления его выпалывай, как злой сорняк. Уши мои слышат звуки, глаза мои видят поднимающегося для ритуала Ура в теле Ворина Дагота, третьего по старшинству… теперь первого. Красное, чёрное и золотое. Красные одежды строги и тонки, вычерненные глаза и губы - словно провалы Чармы, золото кожи подчёркнуто лишь пекторалью и тонкой шпилькой с изображением цветка канета в узле угольных его волос. Ворин-книгочей, Ворин-колдун, Ворин-загадка. Немногословнейший и сильнейший из нас. Я смотрю в зачем-то выбритое и молодое лицо своего отца, на котором не его, чужие глаза. - Встань, Эндас, мой брат, встань живым и будь видимым. Ты давно заслужил свой голос; скверна, что ты удерживаешь, приручена тобою. Дом Чёрного Шалка нуждается в искусном совете, Ходящий по Обе Стороны. Дом не ломает Печати; но нечего нам делить с Забытыми. Иные враги угрожают нам; и я предлагаю тебе мир и войну во имя мира рядом со всеми нами. Я жду, пока он окропит меня кровью и жиром врагов всех велоти, недов - моих врагов, тех, что предали меня, рассказали ему, где прячусь, - из черепа, что подаёт Консулу наставник Гилвот, седой, словно горная вершина в снегу. Гилвот молчалив, словно его уста измараны смолою. Я передвигаю ноги и вхожу в тёмные воды бассейна, украшенные белыми цветами; маленький этот водоём перед столом и креслом Совета - для ритуальных целей, и сегодня окружён плошками из кости с горящей кровью земли. Огоньки дрожат и шипят, поддерживаемые пламенем, отражаются в каплях, и в кругах на воде, и в моих зрачках. Я омываю тело своё от своего имени и имя своё - от своей судьбы. Чары дымом идут по горлу, ртутью текут по венам. Выйдя, стою, словно все дожди Вварденфелла пролились на мои плечи. Словно холодные и тёплые ветра продувают моё тело, ставшее клеткой из ветвей. Вплетены в неё острые лезвия и цветки ивы, а ещё... Я склоняюсь перед Консулом - и встаю. Ловлю робкие взгляды - большинство ещё по привычке опускают взор, лишь заметив мою тень. Я стою перед всем Домом Дагот, и они видят меня. На галерее, у отверстия, из которого является Чарма, духи присутствуют и видят меня тоже. Обе Стороны встретились здесь, в зале обсидиановых зеркал и алых даэдрических смыслов. И видят. Меня. Я сжигаю свою одежду. Я сбриваю свои волосы и брови. Я рождаюсь заново, натёртый маслом горького ореха и солью земли, обнажённый и дрожащий. Скверна Печати осталась во мне, но отныне она лишь под моей кожей, но не снаружи. Позже, спустя дни и недели очищения, я прихожу в покои, где Ворин сидит в позе медитации, любуясь совершенством каллиграфического исполнения символа Айем, и устраиваюсь рядом, в полушаге. Глаза Ворина кажутся подведёнными сурьмой, но просто темны, тяжелы веками; из рук его выскользнула кисть, но не задела чуть розоватой, с втиснёнными призраками листьев и цветов, бумаги для коротких стихотворений-вязей. Сила ур-Дагота идёт ему, как ядовитое жало - никс-гончей, как острые зубы - пещерному волку, как двойные, отточенные клинки - мне самому, ведь мне вернули их теперь. Ворин распорядился лично. Он не делал мне зла. Его люди убили мою Тень, связали и ранили меня, вернули меня. Но он не делал зла, лишь необходимое. Я обошёлся бы с ним так же на его месте. Ур-Дагот живёт в нём и действует через него. Он знает, как лучше. Ворин кладёт руку мне на плечи, и я почти вою от того, каким невозможным кажется прикосновение в этих стенах, впитавших сотни лет моего одиночества. Я чувствую тепло, и покалывание кончиков загнутых когтей, и мерный рокот катящихся в его крови чар. Ничто во мне не желает больше гибели Ворину, ур-Даготу - ни посмертной волей Баларат, ни моей собственной волей; так он силён, что запечатал клетку наглухо, и граница, что проходила через меня, во мне и остаётся. Да, стена вокруг остаётся тоже, но становится проницаемой, и я понимаю, что Ворин не менее проклят, чем я сам, найдя единственный способ, который мог заставить меня не покинуть стен Когоруна последним оставшимся путём. Айе, серджо. Айе, последний брат мой... Я буду служить тебе верно. Я не уйду, хоть и странные будут это дни.