То, что не должно быть рассказано
30 марта 2019 г., 03:46
То, что не должно быть рассказано
Ночь почти белым-бела на праздник Новой Жизни, и не потому, что солнце заходит поздно, а встаёт рано: горят костры вокруг места сбора Пяти Кланов, большие, едва перепрыгнуть, такие собирают весь год путники, что проходят мимо будущей стоянки - и вот взвились языки пламени в небо, привлекают меров со всей пустоши, что масляная лампа - мотылей.
Кидают в подобные костры не только ветви из окрестных лесов, которые ещё приходится тащить, но и всё то, от чего хотят избавиться - не мусор, а вещи, отжившие своё. Подарки тех, кто предал, вещи умерших, что не отправились с ними в гробницу… мало ли что.
В этом году костры высоки и ярки, ведь Неревар из дома Индорил и его воины приносят клятву - сжечь на них к следующему году несвободу Велотиида!
Есть повод улыбнуться для кимеров, есть повод в это неспокойное время действительно гулять, предвкушая великие дела - только на этот день кочевники смешиваются с осёдлыми, подавляя неприязнь, только на этот день нет места распрям и мести.
Новая Жизнь есть новая.
Спросить бы, кто угощает - и спрашивают, и получают ответ. Неревар и правда устроил кланам щедрое празднество. Дом Индорил умеет находить спонсоров и умеет тратить деньги. Казалось бы - что такое эти ящики алкоголя, свежая еда, мясо, хорошие музыканты, состязания бойцов с добротными призами? Не лучше ли было купить оружия, тренировать бойцов усерднее?
На самом деле - не так много ушло денег, если посчитать, хоть и не мало. Но покупается этим - уверенность. Дом Индорил демонстрирует достаток и изобилие. И демонстрирует успешно. Ключевой момент празднества и вовсе удаётся на славу - подобревшие от вина и еды, экзальтированные от музыки, хороших сделок и побед своих любимцев кимеры только рады приветствовать того, кто всё это устроил.
И, конечно же, не против поддержать решение нескольких кланов назвать его ашханом. Неслыханно, чтобы член осёдлого Дома становился таковым… но не невозможно. Тем более, что Неревар и верно мер высоких достоинств.
В Новую жизнь с новыми игроками в го.
Велоти соскучились по крепкой руке, и даже то, что она черна от недвусмысленных татуировок, их не останавливает.
Векх, конечно же, находит себя на этом торжестве.
Глаза разбегаются от того, что можно сделать, но хочется ему, в основном, петь новые песни: и обычные, что нравятся ему самому, и те, которые петь надо - они нравятся Векху не меньше, но всё-таки написаны для дела, а потому слегка утомляют.
Войны и восстания нуждаются в верных словах на хорошую музыку. В точных формулах, как говорит Сота Сил, хоть и имеет в виду другое. Вивек хорошо выучил, что есть воодушевление, потому делает свои слова простыми, понятными и звучными - и с удовольствием замечает - их начинают подхватывать.
Он умеет и иначе, но сейчас это не нужно.
Вивек так или иначе выступает весь вечер и, выдохшись, решает просто побродить там и сям, послушать, посмотреть, потереться среди публики - его любимое занятие, - окунуться в саму атмосферу, прочувствовать, прощупать, понять. Он рад за Неревара, но именно сегодня не очень хочет наблюдать, что его хан - теперь и не только его - будет делать. Неревару, скорее всего, предложат ритуальные наркотики, женщин, набьют несколько новых татуировок с символами подчинившихся кланов - и всё прочее. Вивек предпочитает быть в другом месте.
Музыкантов здесь много, потому между ними, как и между воинами, тоже проходят своеобразные дуэли. Вот состязаются те, кто играют на струнных, вот флейтисты, а вот и те, кому милее плести ритмы...
Конечно, Векху ближе лютни, но что-то необычное привлекает его в том, что слышится от помоста барабанщиков. Там шестеро - три эшлендера, индорилец, хлаалу и дагот.
Редкое сочетание! Все они разные и играют совершенно непохоже - но смысл в том, чтобы сохранять начатый ритмический рисунок, заданный судьей, не сбиваться, не мешать друг другу - и демонстрировать мастерство…
Векх сперва слушает, потом забирается на тот же помост, подхватывает у кого-то ненужные тонбак и даф и садится участвовать. Взмокает он знатно - участники умелы, но выдерживают жёсткие правила не все, и потихоньку бросают инструменты.
Приз - цветочный венок, ящик со специями и несколько зачарованных украшений, довольно дорогих. Специи можно продать, украшения - взять себе, а вот венок - это приятно.
Остаются в конечном счёте двое - Векх и, как ни странно, один из Даготов. Векх его видел раньше, причем рядом с самим Консулом, но так и не понял, кто это такой - по одежде вроде жрец Мефалы, но ведёт себя закрыто и во время положенной молитвы занят чем угодно, кроме благочестия.
Сейчас он избавился от накидки и кажется ещё страннее - худой, весь оплетён гхартоками, которых Векх и не разберёт, бус нацеплял, что девица, и волосы почему-то обрезаны довольно коротко, словно он недавно утратил близкого и скорбит - или находится в периоде нечистоты.
Лицом он напоминает Ворина так сильно, что Векху закрадываются определенные подозрения, но он не уверен - пока не замечает на одном из пальцев музыканта перстня-печатки и не рассматривает сами пальцы с когтями - аккуратно спиленными, но тем не менее, слишком заметными.
Родственник, значит.
Тем Векху интереснее с ним играть. Они не уступают друг другу, ведут по очереди, толпа рядом с помостом растёт - и чем больше она становится, тем больше Дагот нервничает. Он не сбивается, но бросает по сторонам напряжённые взгляды, словно преступник, которого могут изловить…
...и Векх видит, как он намеренно всё портит. Сбивается раз, другой - может и увести в синкопу, начать новый круг, а не хочет. Делает вид, что ошибся. Кланяется Векху, собирает приветственные крики - и даже приза за второе место не берёт, просто спрыгивает с помоста и пытается ускользнуть.
Векх быстро упихивает в сумку оба выигрыша, бурчит благодарности и устремляется за ним, кое-как нацепив венок. У него самого волосы уже давно отросли ниже плеч и заплетены в щегольские косы.
- Эй! Не уходи!
Дагот сомневается, отвечать ли на оклик - к счастью, его долговязая фигура довольно заметна. Векх подскакивает к нему, ловит за руку - и тот почему-то отшатывается, выдёргивая запястье и таращась на Вивека с изумлением.
- Что тебе нужно?
- Ты используешь йокуданский рисунок. Откуда знаешь?
Дагот молчит, только потирает запястье. Векх хмыкает - вроде же, не ранил его… да и не давил вообще. Голос у собеседника на удивление звучный.
- Ты из Даготов?
Кивает.
И - словно растворяется, вот был, а уже нет. Вивек только глаза протирает - что за даэдровщина?
Но музыканта нет, и Векху почему-то обидно.
Он спрашивает всех, кого может, и один из торговцев сообщает ему, что это брат Ворина Дагота, но лучше к нему не подходить - тот, дескать, “тёмная печать”, и странно, что Консул вообще приволок эдакую гадость в Эшленд, а не оставил сидеть на цепи, как таким и положено.
Покупателей у торговца много, и про то, что за “печать”, он рассказать не успевает, а приобретать ради информации зелья втридорога Вивек не желает: найдутся источники и лучше, чем старый враль.
* * *
Консул Дагот мечется по своему шатру: он не любит праздник Новой Жизни, потому что с каждым годом ему становится хуже. С каждым годом он всё сильнее забывает, кем был до ур-Дагота: обязанности Консула многочисленны и исполняются им с педантичностью и тщательностью; интрига, призванная поднять Велотиид с колен, плетётся с филигранностью самой Прядильщицы... Но есть вечера вроде этого, которые не заполнены ничем, и Ворин чувствует, как у него дымится разум. Чувствует, что у него ещё осталось тело, но оно словно чужое, словно доспех или ещё она церемониальная оболочка, словно старый, брошенный дом, где всё полузнакомо... Снаружи праздник шумен и ярок. Этот приходится отмечать вместе с Пятью Кланами, на месте ежегодного сбора, присутствуя с Нереваром в центре событий. В Когорун Ворин отправится позже - там его с успехом заменяет дядя. На Гилвота полагается уже второе поколение Консулов, и не зря. Сам Неревар накануне был посвящён наконец в ханы - сразу три племени признали его ашханом в благодарность за спасение от даэдра. Вдобавок избранник Азуры выскочил, как скамп из табачного кисета, и подтвердил всё благими знамениями и какой-то своей хитрой магией, гаданием… всем тем, от чего эшлендеры с ума сходят, да и не только они. Неревар после этого отправился укреплять новые союзы болтовней, пьянством и состязаниями с иными ашханами, его меры разбрелись по территории… В итоге Ворин остался совершенно один - и теперь мечется из угла в угол, потому что чернейшая тоска, что находит на него временами, на этот раз совершенно невыносима. Раздражает буквально всё - смех эшлендеров и воинов Индорил за тонкими стенами шатра, собственная невозможность отключиться, список дел, которые ждут в Когоруне, а главное - попытки вспомнить, чем он был занят в подобные дни… лет пятьдесят назад? Хотя бы двадцать?.. Ещё раздражает Эндас. Пришлось взять младшего с собой - ох не нравится Ворину этот Аландро Сул, избранник Азуры, непонятный он, неясный, одно слово - шаман, кам, видит что-то во всех, что сам Ворин упускает. Эндас такой же - может, хоть тут от него будет прок, да вот только вышел просчёт - младший, не привыкший разговаривать с другими, всю церемонию провёл, таращась на Сула, как влюблённая девка, а после куда-то делся и до сих пор не вернулся в шатёр. Признание Неревара кланами необходимо, но пустошь - то, что Ворин Дагот понимает плохо, и потому Консул не уверен во многих своих ходах. Приходится полагаться на то, что сам Неревар знает, что делает. Старуха Реленим-Нас здесь не помощник - она последнее время отдаёт всё меньше приказов и всё больше уступает место своим протеже, а с Даготом ведёт переговоры через Неревара. Ворин мечется и глухо рычит, стараясь отвлечься звуком собственного голоса. В висках бьёт набат. Он садится за стол, но его накрывает Сетью: он видит глазами своего Дома, видит сердца всех Даготов, видит, куда они идут и чего хотят… ...да, его клан тоже празднует сегодня. У дяди всё хорошо. Гилвот - жрец, дарующий Лица, он знает, что делать... Что-то шуршит и сбивает накатившее так-вИдение; Ворин вздрагивает, оборачивается. Эндас вернулся - как обычно, полуголый, в нижней части одеяния жреца Мефалы, что напоминает длинную юбку, и вдобавок извалянный в пепле и пыли. - И что узнал? - интересуется Ворин вместо приветствия. От брата пахнет суджаммой, в руке у него бутыль, а пальцы сбиты о барабанчики. Ворин даже припоминает - да, слышал в общем гаме знакомые ритмы. - Позволь рассказать тебе позже. Я хочу отдохнуть, - Эндас нетрезво улыбается. - Я играл для них, и они танцевали, брат! От Эндаса несёт дымом. И суджаммой. - Дай мне, - просит Ворин и забирает у него бутыль. Несколько лет он прикасался к алкоголю лишь из вежливости, на переговорах, проходивших в уединённой обстановке... Всего несколько глотков, а ударяет в голову сразу - и сильно. Видение пытается снова сместиться, вытеснить собой всё: шатёр, треск факелов, пляшущие тени, крики и песни буйства кругом, запахи сжигаемых благовоний и жареного мяса... Твой Дом празднует. Ты сейчас не нужен ему. Выйди и насладись спокойствием и достатком. Проследи за теми чужаками, кто открыт и несдержан на язык. Ты будешь знать их мысли лучше... Ворин трясёт головой, пытается отогнать это. Вспоминает, некстати, другой праздник и иное время - сестру свою Ирет, пляшущую в большом зале, играя с клинками, брата своего, Морвина, улыбающегося из-за её покрывала... Мёртвых ис-Темери, что стоят у Эндаса за левым плечом. Что-то настолько неверно во всём этом, что звенит в ушах; Ворин не очень понимает, что делает, обнимая Эндаса со спины, утыкаясь носом в волосы. Он не давал себе поблажек никогда, даже в те годы, когда… нет, нет, нельзя вспоминать. Не сейчас. Эндас слишком похож, слишком от того же корня, и кровь его поёт золотыми обертонами разбитого солнца. Да, Ворин не давал себе поблажек, когда было, кому не давать их, а теперь - даже скатиться в то, что всегда запрещал себе, лучше, чем исчезнуть. - Помоги мне, брат… - хрипло шепчет Ворин, медленно шаря руками по чужому горячему и худому телу. От волос Печати пахнет дымом: кедровым костром, смолой, сожжёнными ошибками; блестят зачарованием грубые серьги в ушах… Бьётся жилка на шее. Ну и что, что неприкасаемый? Ворин - Консул теперь, судьбы Дагот в его руках… - Отойди, - разом поскучневшим голосом просит Эндас. Ворин замирает, всё ещё держа его, споря с собственным гулко стучащим сердцем. - Отойди, иначе я буду вынужден тебя ударить, - тихо говорит Эндас, не двигаясь. - Ты же помнишь их тоже, - Ворин не желает расцеплять рук. - Ты помнишь, что стало с нашим отцом. - Конечно я помню, Ворин. Ты его убил, - Эндас всё-таки оборачивается. - Как и Хельгетт. Ты хоть знаешь, как её звали? Ту, с которой я был счастлив и которую ты забрал у меня? Её душа теперь в Совнгарде, и я не могу говорить с той единственной, с которой хочу. Что толку мне видеть мертвецов, Ворин, если я ЭТОГО не могу? Вблизи Ворин видит, что глаза у Эндаса запали и чёрные круги под ними - не пепел и не краска, которыми тот часто мажет лицо. Не тени и на впалых щеках. - Я должен был. - Консул - да. А ты - не знаю. Мне всё равно, Ворин, что с тобой происходит. Я простил Консула Дома Дагот, но не тебя. - Почему? - Потому что клан, Ворин, превыше всего, - говорит Эндас и усмехается, зная, что сделал: есть память хуже кинжала. Ворин молча убирает руки и отходит, не произнося ни слова больше. Эндас выбирается из шатра, не оглядываясь на его сгорбленную фигуру. Может быть… может быть, не будь его побега, не будь Солстхейма, не будь между ними пропасти размером с Совнгард, он и ответил бы Ворину иначе. Скорее всего, ответил бы, да... Даже был бы счастлив. Предан. Благодарен. Рад помочь, особенно как тот, кто единственный и может: никто иной не понимает так глубоко, что есть ур-Дагот и как необходима передышка, никто другой больше не имеет крови Темери в жилах, не может соблюсти условия проклятья… Но нет. Время ушло. Сейчас Эндасу даже доставляет удовольствие вогнать старшему иглу поглубже в нутро. Ур-Дагот всегда пожирает своих носителей. Ворин выбрал ур-Дагота - что ж, пусть платит за это. Пусть платит с лихвой! Консул от этого не пострадает, лишь выиграет. А Ворин… что Ворин? Он мог поступить иначе, но не сделал этого. Прости, старший, или не прощай; ведь я тебя - не могу. И это ты тоже знаешь и видишь, как сердце Дагот. Пусть я буду сбоем в его ритме. Эндас выбирается из шатра и пробирается сквозь уже уставших гуляк, привычно не касаясь никого даже в толпе. Ворин был добр к нему, но это иллюзия. Потому что Ворин Дагот в первую очередь - хороший шахматист, и для партии ему нужна фигура определённого формата. Эндас идеально подходит на роль, так ведь? Он готов её исполнять, но не собирается быть при этом удобным. Двое совершенно пьяных меров преграждают Эндасу дорогу. Пытаются поймать, гогочут, комментируя его внешний вид. Тот пытается накинуть, как обычно, тень, уйти от их внимания - но вспыхивает злостью, заговаривает чужую кровь и с минуту смотрит, как идиоты дёргаются, как в конвульсиях, выплясывая глупые па. Потом падают, воя от ужаса - он же просто проходит дальше, переступая через их тела и зная, что рваные полы его широкой юбки из алых полос ощущаются для них мерзко, словно сама смерть лизнула, потому что оба - узнали. Теперь - узнали, о да… Он упускает, что за ним наблюдает пара разноцветных глаз - Векх забрался повыше на помост с ящиками, в которых привезли вино и некоторые запасы, пишет в этом уединённом месте кое-что… и случайно видит и “представление”. - Что же ты такое? - удивлённо спрашивает Векх ночные тени, но все они молчат одинаково, а одна - высокая и чуть сутулая - тает в подпаленной кострами ночи.* * *
- Что такое “темная Печать”? - спрашивает Векх у Сила из дома Сота, когда встречает того в трапезной. Сота, по своей привычке, молчит несколько секунд, а потом отвечает, и чем больше он объясняет, тем круглее становятся Векховы глаза. - Этот обычай почти не применяется более. Его считают чёрным колдовством. Может быть, Телванни рассказали бы тебе больше, - заключает Сота. - Почему ты спрашиваешь? - Не мог же ты не видеть брата своего нового наставника, - кривится Векх. - Его в определённом смысле запрещено видеть, - пожимает плечами Сота. - Его способности далеки от тех, которые меня интересуют. А чем... - Любопытствую, как обычно, - белозубо улыбается Векх и предпочитает ускользнуть. У него до сих пор иногда сердце колотится, когда Сота начинает задавать вопросы - упусти один ответ, и маг тут же вцепится железной хваткой, раскручивая своё “расследование”, невозмутимо-безжалостно вытряхивая из собеседника все противоречия... Факты крутятся в голове, но никак не укладываются в картину.* * *
Любопытство гложет Вивека неделю - и тот понимает, что само оно не пройдёт. Не складываются вместе Ворин Дагот (давящий, заметный, прямо-таки угнетающий своим присутствием) - и этот музыкант (неслышный призвук в перезвоне теней, дрожание на краю зрения). Не сходятся… и всё же соединены. Когда выясняется, что нужно доставить в Когорун послание, Векх вызывается первым. Неревар смотрит на него очень подозрительно - всё это время Вивек бегал от посещений Нерушимой Крепости, как скамп от виквита, и вот поди ж ты. Сам напрашивается… Что происходит в белобрысой голове, только скамп и разберёт. Неревару по большей части всё равно - Ворин себя контролирует, а Вивек отовсюду приносит достаточно сплетен, чтобы понимать, кто управляет ветром. Пусть идёт. Что ему там понадобилось, сам же и расскажет, скорее всего, а нет - значит, не важно.* * *
Нет места унылее и мрачнее Когоруна - по крайней мере, на взгляд Вивека. Серые с чёрным стены вокруг территории, прилегающей к Крепости, серые постройки внутри этих стен, серая Цитадель… базальт, конечно, камень крепкий, никто не спорит - но как же чудовищно строго здесь всё, даже сама планировка поселения! Чёткие кварталы. Выровненная почва с точно рассчитанными ярусами. Алые стяги в обычное время; алые с золотом - в праздничное. Сами Даготы - то ли кимеры, то ли двемеры, даром, что лица гладкие, а так - каждый занят своим делом, и все дела эти загадочны и отличны от знакомых. Серый, чёрный, алый. Костяной. Немного бронзы или золота. Вот и всё разнообразие: оттенки вулкана и того, что он порождает. С ума можно сойти. Но передавая Ворину в его личных покоях послание, Вивек даже не истекает ядом, как делал бы обычно - его внимание поглощено иным. Можно было бы спросить у Сила напрямую, тот частый гость в Когоруне, но это значило обратить на свои поиски внимание. Вивек уже достаточно хорошо изучил Соту, чтобы ловко уворачиваться от копий и разрядов его наблюдательности - не каждый раз устремлённой на мирское, но всегда подобной укусу бойцовской никс-гончей. Вцепится, иными словами, как клещи, и не отделаешься от него, пока всё из тебя не вытянет - куда пошёл, зачем, что там искал, почему, какие результаты и как можно было избежать всех этих неумных ошибок. Надоел. Тот же проклятый Ворин хотя бы осуждает молча. А этот - и не осуждает, и не молчит! Размышляя о превратностях характера Сила, Вивек ускользает от стражи, наблюдавшей за ним, и наугад сворачивает в первый попавшийся коридор. Изловят так изловят - формального запрета ходить по Цитадели для него нет, как для приближённого Неревара, а неформальный… очередную кислую рожу Ворина вполне можно пережить. Несколько минут блужданий выводят Вивека в большой зал, пустой, если не считать бассейна с отражающей темноту водой, стягов, кресла Консула и причудливой формы галереи наверху, увенчанной драпировкой с изображением Чёрного Шалка и стилизованных лун над серпом Нирна. Вивек не был бы собой, если бы не подошёл посмотреть на воду. И не был бы собой дважды, если бы не решил кинуть в неё монетку - просто так, узнать, пойдут ли круги, уж больно неподвижна и мрачна гладь… - Не делай, - говорит кто-то у него за спиной, и Векх (конечно же, от неожиданности!) роняет то, что держал в руке. Кругов нет. - Зря, - вздыхает тот же голос. Вивек озирается, но никого нет. Лишь что-то на мгновение перекрывает свет факела у левых колонн, поддерживающих галерею... Векх пытается ринуться в ту сторону, но вдруг понимает, что стоит на месте и не может пошевелиться. Собственная кровь вдруг застыла, и это самое неприятное ощущение, какое он когда-либо испытывал, пусть длится оно всего секунду. Опомнившись, он переводит дух. И ликует - сделать так мог только тот, кого он ищет! - Эй! Я тебя помню. “Новая Жизнь”, барабаны. Принёс твой приз. Ты его не забрал. Ты победил бы, ну? Просто хочу быть честным! Молчание. Трещат факелы. Вода - или что это такое - кажется мёртвой и отражает весь зал, но Векха в нём словно и нет. Кресло украшено обсидиановыми вставками, а барельефы на стенах… видны они плохо, но Вивеку почему-то ужасающе не хочется на них смотреть. Словно прикоснёшься умом - и уже не сможешь потом перестать знать какую-то жуткую и потустороннюю тайну. Вот подойти к креслу и удостовериться, что подушки на нём нет... - Не делай! - звучит уже повелительно. Снова слева… - Стой… стой же ты, - Векх срывается с места, опять чувствует, как ему пережимает кровь в жилах, и бессильно ругается. - Отпусти! Я хочу просто поговорить!.. Эндас колеблется. Выходит из-за колонны, смотря на Вивека подозрительно. Но чары снимает. Он ничем не изменился с праздника - даже одет так же. Только нашёл где-то длинные золотые серьги и украшенные узором дома Дагот браслеты в дополнение к тем, что были. А ходит - только сейчас заметно - босой... Векх не знает, злиться - или обращаться с ним, как с пугливым гуаром - или как с нормальным - или?.. - Я знаю, кто ты такой, - выдаёт он нагора, хотя на языке вертелось что-то другое. - Тогда тебе известно, что никто не ищет со мной встречи, если не нуждается в пророчествах, - голос у младшего Дагота красивый, но говорит он медленно, словно вообще не очень-то привык открывать рот. - Среди твоих друзей есть тот, кто видит лучше меня. - Не нужны мне пророчества, - Векх подходит ближе. - Ты от всех так уходишь?.. Молчание. Эндас пытается отступить, но за спиной у него колонна. Векх ниже его ростом. Не очень сильно. - Я принёс тебе твой… выигрыш. По крайней мере, половина точно твоя. И я правда хочу знать, кто кого переиграет. Без свидетелей. Молчание. - Пойдём, - поняв, что Векх не собирается отставать, Эндас как-то неловко дёргает головой, обтекает колонну и оказывается у выхода. Вивек в который раз протирает глаза. Двигается Эндас неправильно. Пропадает. Есть здесь - а теперь есть там. И это не портальная магия. Портальной магии Вивек накушался за последнее время настолько, что от перемещений к концу дня порой начинает подташнивать.* * *
Идти приходится долго - и не произнося ни слова. Эндас ведёт длинными и узкими подземными ходами, а потом и вовсе выбирается наружу далеко за стенами Когоруна, в пустоши (надо бы запомнить место). Ночь холодна - и полна ветра, песка, пыли, каменной крошки, струящейся по земле, поросшей жалким чёрным кустарником. Эндас останавливается у ничем не примечательной скалы и произносит короткое заклинание - часть камня оказывается вовсе не камнем, а дверью в старую гробницу. Эндас толкает её плечом и входит, оставляя гостю выбор,следовать за собой или нет. Векх, конечно, следует. По стенам загораются магические светильники - неяркие, но их хватает. Гробница очень маленькая - две комнаты. И в ней нет останков - то ли Эндас все унёс, то ли это одно из мест, вычищенных в ходе междоусобных войн и ныне считающихся проклятыми. Стены кое-где треснули и подпалены. Круг пепла на месте, но призрачного предела вокруг него нет, зато на самом пепле вычерчены необычные знаки, а посередине лежит череп кагути. Во второй комнате оказываются ковёр с подушками, столик, несколько книг, сундучок редоранской работы. В углу даже пробита дыра, из которой с тихим журчанием льётся вода и уходит в другую дыру в полу. К стене прислонён музыкальный инструмент - что-то вроде лютни, но больше и с двойными струнами. - Ты здесь что, живёшь? - с нескрываемым удивлением озирается Векх. - Я живу во многих местах. И здесь тоже. Мне нельзя иметь вещей, но эти никому не нужны. Эндас сам не знает, зачем привёл сюда гостя. Сюда приходят редко - отчаявшиеся души, которым нужен совет неприкасаемого, или охотники, которых он призывает сам через сны, чтобы получить нужные себе вещи. Гость же живой и заговорил с ним не затем, чтобы что-то получить. Свежей еды в гробнице нет, но есть вино и сушёные коренья. Эндас предлагает, и слава даэдра, Векх понимает обычай - без разделения трапезы он здесь всё ещё чужак. Молчание - как вторая кожа. Отпив вина и прожевав безвкусный кусочек неведомо чего, Вивек рассматривает сидящего напротив неприкасаемого, смотрящего в сторону, и вспоминает всё, о чём говорил Сота. Обрезанные волосы. Знаки на плечах. Украшения - ошейник и браслеты на руках и ногах со знаком Мефалы. Ступни с отсутствующими средними пальцами - части тел мертвецов положено вмуровывать в Призрачный Предел рода в Некроме или в родовой гробнице, для “живого мертвого” исключений нет. Гхартоки Сил не упоминал, но он и не назывался экспертом. По золотой коже растекаются алые узоры, словно шрамы, что никогда не заживут. Векх прикусывает нижнюю губу. От Эндаса не исходит вообще никакой ауры - словно его нет в комнате, а ведь там, на празднике, было иначе. Что-то в нём есть ещё. Что-то, что делает его похожим на иного пророка, но если Аландро жив даже более, чем необходимо, и прячется, чтобы потом проявиться, этот словно так и привык жить по ту сторону. - Эй. Посмотри на меня, я не против. Векх трогает его за плечо. Эндас осторожно его убирает из-под чужих пальцев; под наслоениями бус видны выступающие ключицы. - Не трогай. Самому потом хуже будет. - Я хочу. - Послушай… ты был ко мне добр. Я не забываю такого. Не обращай своих подарков ядом для себя самого. Не хочу знать, что отравил тебе и день - а жрецы, узнав, что меня трогал, заставят тебя… - ...а как они узнают? Эндас ощутимо дрожит - и всё-таки поднимает взгляд. Иногда он ведёт себя и дерзко, но последнее время хочется только пропасть. Брат, обняв его на празднике, и так стронул что-то больное, как содрал корку с раны… теперь ещё этот гость - такой живой, красивый, дерзкий и бойкий, словно огонь в небе!.. Больно быть с ним рядом - так хочется, чтобы тронул… ...и он трогает, отчего Эндас уже только мычит сквозь зубы и не может ничего запрещать больше. Не хочет. Закрывает глаза и чуть подаётся под чужую руку. Выбрал так - пусть сам и решает проблемы, которые с этим связаны... Векх ведёт пальцами по его лицу, очерчивает скулы, губы - и сам выдыхает, когда Эндас приоткрывает их. Даёт коснуться зубов, чуть прикусывает, пробует языком кончики пальцев, перехватывает Векху руку. Вивек помнит, какая хватка у его брата, и эта не лучше - да вот только Ворин горазд удерживать да укрощать, а этот - осторожно, оробело ласков. Целует ладонь, трётся об неё щекой, даёт скользнуть себе в волосы. На удивление мягкие, хотя вплетена в них местами всякая дрянь, даром, что коротки. Это Векх может оценить - недавно и сам был такой же. Делал из любой мелочи обереги… Слегка почёсывает, успокаивает… странный этот мер, словно вырезан ножом из мира, и Векх не может понять, как так: сам он пытается коснуться всего на свете и всегда знает, что этого мало - как живёт на свете кто-то, кто не имеет права вообще ни на что?.. - Не уходи, - вдруг просит Эндас, и Вивек грустно улыбается. Вспоминает себя - отца, клявшего его за все неудачи, тумаки и пинки, всё разнообразие оскорблений, походы к жрецам, разводившим руками, и то тёмное, от чего он в итоге избавился при помощи не меньшей тьмы. Что такое чувствовать себя нечистым, Вивеку не нужно рассказывать. Дагот позволяет себе протянуть руку, тронуть его губы - словно проверяя, правда ли это улыбка. Он действует зеркально, это видно. Наверное, и здесь ворох запретов. - Не уйду я сейчас. Скажи. У тебя были… - Да. Давно. Против правил. Векх кивает. Ему, конечно, интересно, что и как, но спугнуть сейчас слишком просто. Чуть осмелев, Эндас ласкается скорее как животное - пересаживается чуть ближе, покусывает Векху кожу, вылизывает соль с шеи, со щёк. Вивек шепчет ему на ухо, что тот может делать всё, что хочет; Дагот только вздрагивает от этих слов. Чуть отпускает себя, и Векх наконец чувствует его энергию - о, вот этого он и хотел. Теперь можно ориентироваться, быть ближе. Вспоминается, что Сил говорил об Аландро - какой-то редкий типаж магии, “ночная тень” или что-то вроде… меры, которые могут делать удивительные и очень злые вещи, если научатся - и страдают, а то и вовсе считают себя бесталанными к чарам, если некому их учить. Эндас, по-видимому, более чем хорошо изучил свои способности. Он всё ещё нерешителен, но прижимает Векха к себе, гладит тело, “подобрав” острые даготские когти, стараясь не ранить - не вспыхнуть, не сжать слишком сильно, не всколыхнуть чужой крови - и всё равно только сильнее горит. Ему страшно. Всё ещё страшно задеть собой и тем, что он чувствует и может так много. Вивек, слегка ошарашенный тем, насколько хорошо тот таился, чуть отстраняется и ловит его обеими ладонями под челюсть, заставляя не отводить взгляд. Одна радужка у Вивека серая, другая - коричневая, у Эндаса обе - ало-рыжие, если смотреть прямо, но кажутся тёмными, почти чёрными, если он прячется. Векх вынимает из уха серьгу и острым концом полированного диска проводит себе по плечу - а потом Эндасу по скуле. Медленно, смотря ему в глаза и едва сдерживая собственный восторг пополам с ужасом от того, что отзывается на его действия. Это уже слишком, да. Дагот открыто скалится. Внешне почти ничего не происходит - но Вивек чувствует, как вокруг него словно разворачивается какой-то кокон, пронизанный напряжением и жаждой. Эндас не желает вспоминать, с кем ещё позволял себе так раскрываться. Рана слишком свежая. Он медленно наклоняется, медленно слизывает кровь, болезненно нажимая на порез, чтобы получить больше. Даёт Вивеку сделать так же со своим лицом: от того, как гость умело подцепляет нужный поток, мурашки бегут по коже. Эндас тянет Векха подняться - раздёргивает на нём пояс и одежды - накидка и туника оказываются на покрытой ковром земле, за ними следуют и прочие немудрёные куски ткани. Он одновременно настойчив, почти агрессивен - и ясно даёт понять, что не причинит зла. Где-то на периферии сознания так и бьётся эта просьба - не уходи, не уходи сейчас… Векх едва слушающимися от волнения руками расстёгивает на нём самом крепления тяжёлой жреческой юбки, спускает её по бёдрам и подавляет изумлённый возглас. Ноги у Дагота все в насечках, татуировках и шрамах, переплетения краски и давным-давно заживших порезов не щадят кожу и переходят даже туда, где… Ох. Вряд ли это только инициационный ритуал. Сделано умело, но напоказ. Иметь детей, скорее всего, Эндас не может. А вот стоит коснуться хотя бы просто рукой, не то, что губами, - Дагот выгибается и ловит воздух так, словно его ударили, цепляется Вивеку за плечо… Звук этот - скорее боль, чем радость. Охота поиграть. Изучить. Но почему-то реакции смущают даже Векха. Не настоящее ли святотатство медленно убивать кого-то вот так - лишая того, что явно нужно почти больше пищи и воздуха?.. ...поняв, что так всё может слишком быстро кончиться, Вивек отпускает его и давит на плечи, толкает Дагота вниз. Приходится чуть отстраниться, чтобы не утонуть в его эмоциях. Нет настроения провоцировать его; хочется взять, и даже не потому, что это брат Ворина (в Обливион Ворина). Хочется понять до конца - и дать расслабиться, потому что даже паршивому магу ясно, что пружину внутри закрутили слишком сильно. Наверное, уже у обоих. Дагот соображает плохо - покорно скользит вниз, не очень поняв, что от него хотят, выцеловывает бёдра самому Векху, прежде, чем тот его останавливает, проводит языком вдоль напряжённого члена, играет с кровью внутри, дразнит, и вот тут уже сам Вивек утрачивает остатки трезвости. Воистину, свои способности этот мер изучил более, чем хорошо - и, на его счастье, Векх хоть умеет себя контролировать, а то… Было бы обидно. Но пару минут можно просто поблаженствовать, вороша чужие чёрные пряди и чуть притягивая на себя, когда есть желание... Как бы это ни было сладко, приходится в какой-то момент сжать пальцы, оттянуть Даготу голову за волосы - опуститься на колени и поцеловать наконец. Оба жадны, а Эндас ещё и подпускает своей магии - сердце от неё колотится так часто, что ни один барабанщик не выдержал бы повторить, а желания становятся всё проще и безыскуснее. Очутившись на спине с подушкой под задницей, Эндас суёт Вивеку в руку какую-то коробочку - пахнет от мази внутри резковато, но Векх не идиот и понимает, что вряд ли в этой норе найдётся что-то лучше. По крайней мере, с этим (если сделать всё умело, не нужны другие приготовления)… Можно не стесняться быть (он говорил, что имел любовников, верно же)… Резким. Когти Эндаса вцепляются в плечи, оставляя алые полосы. Войти в его энергию до конца - как попасть в “глаз бури” двемерской Погодной Ведьмы. Вивек не знает, кто из них стонет громче. Приходится выждать перед тем, как начать двигаться внутри; сперва медленно, но из этого ничего не выходит - у Вивека своя тьма, и Печать хочется просто и безыскусно трахать, входя поглубже и не давая пощады. Дагот не против - подставляется сам, пытается сдерживать дыхание, сдерживать голос, но и он сдаётся, не начав боя - уже даже не стонет, а долго, громко вскрикивает при каждом толчке, царапая себе бёдра до крови. Себе… Векх едва знает, что делать с тем, что обнаружил; вновь возвращает его руки туда, где они были, себе на плечи, и натыкается на самую пронзительную благодарность в ало-рыжих глазах, на оскал, одновременно болезненный и счастливый. Царапины заживать будут, наверное, долго, но это того стоит - настолько Эндас голоден и податлив. Можно и правда всё: нежно или жёстко, больно или ласково. Векху нравится быть и в роли мужчины, и в любой другой, но такого безумного энергообмена он никогда не испытывал. Он почти захлёбывается в том, что получает; всё это… как пытаться поиметь атронаха, горячего, с узкими бёдрами в шрамах, гибкого, понятливого, насаживающегося в пойманном ритме... ...о да. С чувством ритма у Эндаса всё в порядке. Долго это, правда, длиться не может в этот раз. Когда Дагот кончает наконец, то сводит жилы и самому Векху - необычное, постыдно-сладострастное чувство чужой воли, направляющей в себя глубже, чаще и яростнее, а потом делящейся итогом. Чуждая магия и закономерный финал, отзывающийся под веками высверками недовольных святотатством магне-ге. Как маг Дагот, наверное, может раздавить его, если захочет - но только вот не хочет. Кружащаяся голова и нежелание уходить... Отдышаться бы ещё... Эндас сорвал голос - да, гробница была очень верным решением, хорошо что некого здесь будить - и может только тихо и хрипло дышать, иногда поскуливая. Вивек переводит дух - гладит Дагота по груди, тот подхватывает его руку и целует ладонь снова, самозабвенно и внимательно вылизывает, смотря дико и бездумно. Поднимается, тянет к себе. Не может перестать трогать, гладить, ощущать, прикасаться - это уже скорее молчаливая, тихая истерика, чем телесная близость. Царапины саднит от пота, но здесь есть вода… можно будет обтереться потом, когда Эндаса отпустит. Да, ночь станет длинной… оставить его после одного раза попросту страшно. Векху одновременно хорошо, грустно, весело и даже слегка стыдно - столько отклика на самые простые вещи он не получал… не то чтобы давно - легче сказать “никогда”, и это в его-то жизни, богатой всяким. Когда Эндас успокаивается, то смотрит с некоторым испугом - и робким, но искристым счастьем. Может быть, думает, что это всё, и рад даже тому, что дали остыть, а не оттолкнули сразу после… ...как может существо, способное вскипятить чужую кровь, быть таким?! Векх не понимает, и у него слёзы на глаза наворачиваются - то ли от жалости, то ли от возмущения, то ли от злости, то ли от зависти, да от всего сразу! Эндас же словно вспоминает о чём-то. Пить хочется. Наливает обоим чуть вина в оббитые чашки - предметы, которые никому не нужны. У ковра обгорел край, столик явно был когда-то сломан, подушки целы, но перешиты… У проклятого же не может быть личных вещей. Глупо было приносить выигрыш - он так и лежит в сумке, - но… - Приходи, когда тебе нужно, не… не доводи до этого, - предлагает Векх, и уже по глазам видит две вещи. Он безмерно прав, сказав эти слова. И - Эндас никогда не воспользуется столь опрометчивым подарком, пусть это всего лишь разрешение. Хотя сейчас, именно сейчас и здесь, он готов на что угодно - опрокидывает смеющегося Векха, целуя всё, что подворачивается под губы, сверкая белками диких своих глаз, делится приязнью, искренностью... В какой-то момент Векх вдруг проваливается в не-бытие - ему кажется, что он парит в огромном пустом пространстве, полном чужого дыхания и шёпота - кругом дымка и полутьма, полусвет… потом что-то ударяет, крутится, как колесо с выломанными спицами, пронизывающими его самого - и каждая даёт новую вспышку удовольствия, всё более глубокого, словно каждое “осквернённое” касание Печати снимает с самого Векха слой более старого греха... Утоляет наконец ту Жажду, которую Альмалексия советовала просто принять, как данность жизни, никогда не наполнимую, мистическую… даже собственные тайны и особенности кажутся не такими уж значимыми... ...Дагот выдёргивает его наружу, больно укусив в плечо, и теперь смотрит с тревогой. Духи уже сказали свои слова: быть им когда-нибудь врагами, ему и гостю с разными глазами, но нескоро, очень нескоро, а пока... Вивек улыбается. Об этой встрече он никому и никогда не сможет рассказать, но достаточно, что она останется для него самого - события последнее время до странности к месту, словно ответ на невысказанные молитвы. Ночь еще не окончена. Кто знает, что она принесёт.
