Whither thou goest (Сторонний взгляд)
15 апреля 2019 г., 19:41
Сторонний взгляд
Годы идут многослойно-медленно, полные событий великой и ещё более великой важности. Велоти мирятся со старыми врагами и одолевают быстроживущих недругов; велоти смотрят в лица своим былым страхам - и возрождают и отстраивают то, что никогда не являлось целым до сей поры. Совет Ресдайна могуч. Серджо Неревар, грандмастер дома Индорил, Хортатор всех домов и кланов - ось этого колеса, но само колесо формируется спицами. Альмалексия, жрица Боэты, его супруга, чей Отец-Мать - даэдра. Она знает будущее, что мелькает перед ней вспышками и всегда противоречиво, а ещё знает жрецов и их мотивы. Альмалексию сложно обмануть, а ещё сложнее ей приглянуться, и вместе с тем она милосердна там, где Неревар действовал бы безо всякой пощады. Консул Ворин Дагот - тот, без чьего ума, магии и агентурной сети многое могло бы идти иначе. Он знает осёдлые дома, и тайны плоти, а ещё - устойчив к магии даэдра и трезв всюду, где иных захлёстывают чувства. Думак, генерал объединённой армии двемеров Вварденфелла, слово которого так же твёрдо, как железо и камень - тот, кто всегда готов оказать военную поддержку. Он знает Глубинный Народ, а ум его прост, прям и честен там, где велоти ищут окольные пути. Сота Сил, псиджик, инженер, ученый и талантливый маг, истинную глубину помыслов которого не постичь. Он знает устройство вещей и наилучшие способы. Древний орден взял его в науку и вернул полным загадок - хотя скорее всего, лишь огранив те особенности его интеллекта, что уже сложились. Аландро Сул, пусть и не советник, но избранник Азуры, шаман, щитоносец, тень, что входит в любые двери, как хочет. Он угадывает огонь по запаху дыма и называет имена раньше, чем появляются первые ноты их отзвуков. Он знает даэдра и то, что от них спрятано, он - проводник в теневом мире, а ещё - Щит, что прикрывает Хортатора далеко не только от смертных. Вивек, поэт и воин, глаза и уши Совета, а также сладкозвучный голос - он знает, как произносить слова так, чтобы они запали в сердце, а также истинную цену красноречия. И всё же, это не то единственное, что он хочет знать: неудовлетворённость, жадность до истинных смыслов - то главное, что им движет. Колесо вертится, знаменуя собой историю - пусть и требуется иногда кровь, чтобы смазывать его ось, или огнем и мечом прожигать просеки, чтобы не катиться по каменистой почве. Ресдайн прекрасен, как никогда, ведомый сильной рукой. И как любое государство, основанное на военной мощи и экономическом подъеме, полон лихорадочной жизни - возможности новых начинаний и союзов окрыляют многих, торговля, искусство, новые виды производства и магии не заставляют себя ждать. Есть недовольные. Есть фанатики. Есть… много что есть. Сила, Сердце, Трезвость, Прямота, Ум, Предвиденье, Речь… всем хорош Совет, да чего-то не хватает. Вивек в самом центре этой жизни, и ему постоянно кажется, что он упускает нечто важное. Неревар постепенно отдаляется ото всех - одновременно сближаясь с каждым и едва выкраивая время поддерживать то единство, на котором всё основывалось в момент завоевания и первых решительных отпоров недам. Он очень занят и очень устал, не теряет контроля и внимательности... Но Вивек всё чаще видит в глазах хана подозрительность и отчуждение. Неревара пытаются убить каждый год, не менее часто кто-то вставляет палки в колёса, спорит, проверяет на прочность - не потому, что Хортатор готов пошатнуться, нет. Просто таковы велоти. И таков хан, на которого упала тяжким бременем благосклонность Азуры, что ему непременно нужно передавить всех, кто позволяет себе открывать рот. И раньше молчаливый, держащий при себе истинные чувства, Неревар становится слишком тяжёлым. Его трудно вынести - последний раз, когда он всё-таки позволил себе близость, Вивек ушёл слегка ошеломлённый тем, что Хортатор даже не пытается открыться. Он не ставит себя выше. Просто не снимает доспеха даже в постели. Не бывает такого без искажения души - и Векху страшно. Он всё ещё любит караванщика, которому подарил себя в Морнхолде. Любит за решительность, за наглость, за сверхъестественную удачу; за горячечные ночи - слишком мало их было - и напитанные небывалыми событиями дни. Их-то вот уже многовато. Вивека охватывает предчувствие - смутное и неприятное, сформулировать его он не может. Ему нужен посторонний взгляд того, кто способен видеть гобелен судеб. Не Аландро и не Альмалексии - они слишком рядом с Хортатором, слишком замешаны. Есть только одно место, где можно получить подобное, и Советник Вехк размышляет долго прежде чем принять окончательное решение.2.
Повод наведаться в Когорун возникает сам, и Векх не очень ему рад - но даже хорошо, что не приходится ничего изобретать. Телепортируясь через систему пропилонов, Вивек вместо ожидаемого мрачного затишья, характерного для Цитадели, попадает в некоторую суматоху - в Зале Фей вертятся слуги с редоранскими гербами, происходит что-то важное… оказывается, к Ворину решил заявиться кто-то из умопомрачительно дальних родственников с предложениями о сотрудничестве. Дом Редоран тренирует бойцов не только махать мечами - наверняка от Даготов нужны наставники в чарах. Имея статус Советника, Вивек должен несколько раз повторить, что он здесь с неофициальным визитом. Передать Ворину некоторые слова Хортатора, что должны миновать бумагу, если вы понимаете… Слова эти, на самом деле, формальность - Консул и так в курсе, что у Неревара случилось очередное “посещение” и Ворину лучше бы отправиться в Балмору - осмотреть его тело и успокоить разум. Аландро уже не со всем справляется - для него самого визиты Азуры - болезненная, но привычная необходимость, а Неревару теперь не обойтись без хорошего психурга. Всё это тайна Совета и не предаётся огласке по понятным причинам. Что ж, нужные слова нашёптаны быстро - Ворин мрачно кивает и говорит, что воспользуется порталом сразу же после приёма, а пока Вивек может идти или ждать, уж как ему будет угодно. Вивек, конечно же, предпочитает остаться и понаблюдать. Он уже второй раз приходит сюда, выбрав роль посланника, и почему-то кажется - третье послание, что он принесёт, будет не столь формальным. Дни Ресдайна пронизаны предчувствиями, словно даэдра режут ткань мира по-живому, и Векху всё неуютнее и неуютнее - словно каждый день смотрят из-за плеча, а обернёшься, ничего не увидишь, кроме своей или чужой смерти. Тронный зал Когоруна мало меняется. Та же черная вода, не отражающая ничего лишнего, те же драпировки на стенах. Те же лица придворных, с незначительными переменами. За столько лет приглядишься даже к тому, кого Ворин назначает для внутренних дел Дома Дагот… Когда всё начинается, Векх с некоторым изумлением обнаруживает Эндаса сидящим в кресле позади брата. Выглядит младший Дагот куда лучше - одет всё ещё как жрец Мефалы, но дороже, изысканнее, драгоценности на нём настоящие, а не сделаны изо всякого мусора, волосы подстрижены до плеч и расчесаны. Он кажется отстранённым, свёрнутым, холодно-наблюдательным, колким - и всё равно диким, словно брат держит его при себе, как диковинного зверя, смирившегося с пленом. Вивек, разумеется, сам пообтесался за этой время - завёл “изящные” манеры, а не их подобие, научился и речи, и этикету, и тысяче уловок, как подавать и продавать себя самым привередливым и чванливым, самым родовитым и несговорчивым… пусть жрут, словно сладкую мякоть, главное, чтобы не подавились и не заметили, куда это их приведёт (ко благу Ресдайна, конечно же). Но по сравнению с собой прежним Эндас не просто держится и разговаривает иначе. Уверенно, почти надменно… он словно пробивает стеклянную стену, за которой находился - а в отместку поймать не даёт. Позволяет себе иногда перебить Консула не только советом, но и стишками, острословно обыгрывающими некоторые личные особенности послов - метко, точно, словно Дагот смотрит сквозь пышные облачения и крепкую плоть сразу в суть. От этих эпиграмм Вивеку аж дух перехватывает - вот это здорово! Он сам может не хуже, только так едко не всегда уместно: политика - тонкое дело, и иногда самый справедливый яд приходится держать при себе. Эндаса же ничего не останавливает, и он, подмечая малейшие слабые места, разит без промаха, дезориентируя и предоставляя брату нанести любые уколы, чтобы довести жертву до нужного состояния или решения. Более злого и умелого шута сыскать сложно - хотя шутом как раз Эндас не является. В своих речах Ворин дважды называет его пророком. Судя по тому, что никто на Эндасовы выступления не отвечает и не возмущается вслух, к этой манере общения все привыкли. Вивек вспоминает несколько песенок, гуляющих по Морровинду уже лет пять, чьё авторство он безуспешно пытался выяснить, и снова складывает простые числа. Вот так так. Вот откуда “привет”. Вивек нервно накручивает на палец белый локон - волосы, конечно, отросли, длинные стали, приходится заплетать в косы, выбривать виски, не допускать прежнего хаоса... Эндас не может не заметить Советника. Скользит взглядом, узнаёт, о чём даёт понять кивком головы, но не прерывает своей словесной экзекуции. В Корогуне всё не менее сумрачно, чем в ставке Совета в Балморе. Когда приём закончен, а Ворин удаляется, Эндас какое-то ещё время сидит в своем кресле, поигрывая тонкой косточкой крикуна. Ждёт с совершенно безразличным видом. Ждёт, пока все не расходятся и в зале не остаётся один Вивек. Тогда поднимается и манит за собой. Приходится идти; Дагот двигается в своей излюбленной манере, пропадая и появляясь, поспевай только за ним. Дежа-вю еще не успевает начаться, как Эндас толкает дверь, спрятанную в стене - ни за что не угадаешь, что она там есть, пока носом не ткнут. Хорошо хоть теперь не нужно идти за пределы Цитадели.* * *
Светильники загораются сами - реагируют на присутствие хозяина. Многое изменилось, но не всё. Эндас всё ещё окружён лишь сломанными вещами. Да, теперь они отменного качества, соответствуют статусу брата Консула - но всё, что в этой комнате, немного испорчено, разбито или треснуто. Сколы на посуде почти незаметны, мебель почти идеально починена, двойные круглые клинки, висящие на стене, выкованы замечательно - но с браком рисунка, что считается подлежащим уничтожению. Первое, что Вивек делает - чтобы обозначить то, что наиболее важно, а ещё проверить, что стало иначе, а что нет - это тянет Эндаса к себе и целует в губы, тут же получая ответ прямой и голодный. На душе легчает: как бы Дагот ни сменил шкуру, хоть это на месте. Мир зыбок последнее время - никто не остаётся прежним в эпоху сильных ветров, обтачивающих и камни. Даже сам Вивек уже далеко не тот, каким был - теперь Советник, важная шишка, изо всех сил пытающийся прыгнуть выше не только своей головы. Но если отбросить всё это и от себя, и от Эндаса - вот, слава Мефале, всё те же тревожные чёрно-алые глаза и привкус гранатового вина и меди на языке. - Здравствуй, - улыбается Векх, когда есть силы оторваться, но остаётся как можно ближе. - Ты… - Смотришь, словно ожидал, что Когорун застыл во времени. - Признаться, я бы не удивился. Ты… Эндас усмехается, покривив красиво вырезанные губы. Он был опасен и раньше - теперь это проступило наружу. В самой манере двигаться. Улыбаться. Задумчиво гладить чужую руку… у Вивека мурашки бегут по спине от этого взгляда. Перед ним существо, уже отлично знающее себя. Что страшнее - змея, которая кусает, не зная, что ядовита, лишь по интуиции и инстинкту, или та, что осознает всю губительность яда?.. - Слова - единственный способ, которым я могу кого-то ударить или согреть, - говорит Эндас. - Но кому нужно последнее? Потому я оттачиваю, что имею. - И я в восторге. - Лестно, Советник, слышать похвалу от тебя. Что же, ты нечастый гость. Я знаю, зачем ты пришёл, но повремени немного. Не задавай мне больше трех вопросов подряд, когда касаешься, и не произноси формул, пока не будешь в них уверен. Раздели сперва скромные дары, что имею… Эндас отходит к шкафу - налить себе и гостю немного бренди. Вивек хмурится. Всё отчасти повторяется, но от того, что некоторые вещи оглашены, словно становится сложнее… Эндас подносит ему каменный кубок (изящный, но с трещиной через всю ножку). Бренди пахнет травами, солнцем, летним полднем в низине - а ещё Эндас наклоняется слишком близко, и, только пригубив напиток, Вивек отставляет кубок и ловит его за талию, тянет к себе. Проводит рукой по груди, забираясь пальцами под бусы, под тяжёлое церемониальное украшение, охватывающее шею. Дагот больше не пытается быть пустым местом, но и не открывается; Векх испуган тем, как это перекликается с тем, о чём он пришёл спрашивать. Что-то мешает. Что-то даже здесь не так… Дуновение ветра? Ворин Дагот входит в комнату без стука, как привык - и останавливается на пороге. Происходящее для него не неожиданность - он всегда знает, что и как делается в Когоруне. Но может быть, хотел удостовериться, какого скампа Советник Вивек не удалился из Цитадели, покончив с делами. - Вот как, - произносит Ворин холодно. Эндас замечает, что у него подёргивается верхняя губа, и улыбается брату, удобнее подлаживаясь под чужие объятья. Вивек выдерживает взгляд Консула, но внутри настораживается, ощетинивается, поднимает все возможные щиты. Ему хочется скалиться, подхватить любое оружие, а лучше бы отогнать этого хищника своим любимым крюком - только тот стоит в иной комнате, прислоненный к стене… - Зайдёшь ко мне, когда соизволишь закончить, - бросает Ворин, отворачивается, уходит, прикрыв дверь, на которой нет запора. Вивек может почувствовать, как Эндас вздрагивает, получив удар зарядом тёмной и неясной энергии. Но Дагот только выворачивается из его рук и подходит связать дверное кольцо и узорную деталь тяжелого шкафа шарфом, что сматывает со своей руки. Вот так. Теперь никто посторонний не зайдёт… Вивек опускается на ковёр, недоумённый, но не желающий отступать. Эндас возвращается к нему, садится напротив гостя. Неловкость: продолжит ли тот, что начал? Можно ли самому?.. Дагот улыбается уже иначе… Чуть опускает голову. Ничего не происходит такого, что можно видеть, зато много того, что можно почувствовать: Эндас словно раздевается, слой за слоем сбрасывая… что?.. Вивек не знает. Его всегда пугала способность Ворина к контролю. Чего набрался Эндас, вынужденный, несмотря на свои положение и проклятье, теперь ещё и как-то устраиваться среди интриг, что окружают старшего брата?.. Новый поток энергии уже более искренний. Больной и отчаянный - нельзя этому, видно, давать воли совсем, а то пропадёшь… да только если хочешь подойти к другому по-настоящему, приходится обнажать и раны. Кусаться Эндас научился - да так и не полюбил.* * *
...Дагот водит взглядом по чужим рукам, желая поцеловать каждый палец, подставиться под их касания, ощутить на своей коже снова. Прощение Консула дало ему речь, но не право на жизнь в том смысле, как дозволено истинно живым. Молчать и принимать молчание было проще, чем орать на краю пропасти, видя, как по ту сторону горят огни. Руки у Векха привыкли и к воинской работе, и к струнам - местами далеко не эталон ухоженности, но быстрые, ловкие… чуткие. - Он теперь всем растрезвонит? - спрашивает Вивек, осторожно касаясь чёрных волос, убирая их от шеи. - Не бойся, - Эндас опускает тяжёлые веки. - Он не расскажет никому. Я знаю вещи, что могут лишить его силы и положения. - Скажешь мне? Дагот только грустно улыбается. Трётся щекой о его ладонь. - Нет. Ты станешь причиной его падения много позже, Вейк. И иным способом. Но ты занят сейчас закладкой фундамента. - Как именно? Эндас молчит, напитываясь укором и неизбежностью. - Не задавай мне трёх вопросов подряд, я же просил… Его вдруг сгибает почти пополам. Дагот обхватывает себя руками за плечи, подаётся вперёд, рискуя стукнуться головой об пол - Вивек подхватывает его, пытается обнять, но чувствует, что не стоит вставать на пути у силы, которая сейчас получила себе формальное право выйти. Выйти или войти… Эндас ловит воздух, смотря на Векха невидящими глазами. Это задевает, лезвием по сердцу - что-то прорывается сквозь, что-то хочет взять младшего Дагота себе, и Вивек ощущает ревность: то, иное, зло и не знает ни жалости, ни заботы, лишь грубость необходимости. Сумерки забирают у него Хортатора, высасывают - теперь и Проклятого захотели?.. Вивек достаточно знает об одержимости - потому только перехватывает Эндаса за запястья, стараясь не дать ему слишком сильно уйти. - Ты уничтожишь тех, кого любишь, и полюбишь тех, кто останется, а потом создашь всех заново, и прежде всего - себя, - говорит Дагот довольно бесцветным голосом. Вивек держит его за руки, холодея - глаза у пророка выцветают так знакомо-отвратительно. - Твой хан по власти Мефалы, но спит с дочерью Боэты, а подчиняется Азуре. Даэдра разрывают его, хотя его настоящий покровитель - никто из них. В конечном счёте он погибнет, найдя кровь своего отца-брата. Векх кивает. Слышать это больно, но это то, что Аландро не говорит ему. - Тебя сочтут предателем и спасителем. Ты будешь писать на чистых листах. Ты будешь терзать себя виной и точно знать каждую меру оправдания, но не успокоишься, пока не увидишь и не услышишь итога. Он говорит и другое - то, что Вивек хоронит внутри своего сердца, а потом смолкает, раскачиваясь. Вивеку приходится перехватить его за плечи, сесть сзади, обнять, прижимая руки к телу, пока не пройдут судороги. Эндас молчит, но его дыхание потихоньку успокаивается. - Прости, - шепчет Вивек, когда уже уверен, что с ним только Дагот и никто иной. - Ты не хотел. Это… случается, - тихо усмехается Эндас. - И ты нуждался в словах, верно ведь? За ними пришёл. А дарить мне нечего. Пусть будет хоть это… хоть и горек дар. Я не помню, что говорю… Дай мне пить. Вивек отпускает его, подносит ковш воды; у того скол у самой ручки. Дагот больше проливает, чем пьёт. Волосы мокнут, капли падают на руки и колени, тёмными пятнами впитываясь в алую ткань, скатываясь по золотистой коже. Вивек более загорелый, если сравнивать. Забирает у Эндаса ковш, ставит на пол. Не совсем понимает, почему Дагот отворачивается и не двигается - плохо ему, что ли?.. Неревара после “визитов Сумеречной Госпожи” иногда трясет несколько часов. Но доходит быстро: Эндас явно считает, что раз Вивек получил то, что хотел, то сейчас уйдёт, и пытается собрать себя, чтобы “закрыться” снова, но не хочется так скоро... Векх кладёт ему руки на плечи, запрокидывает черноволосую голову, проводя кончиками пальцев по шее, острому кадыку, выступающим венам, костям ключиц, челюсти, отводя звенящую серьгу. Желание и ревность возвращаются снова. Только ему можно брать здесь. Или кому-то, кто понимает, но таких более нет. - Нет уж, не надейся, я не уйду. Тихий, прерывистый выдох ему ответом - в нём и облегчение, и неверие, и мольба. - Расскажи, - требует Вивек, касаясь губами внутренней поверхности уха, тяня зубами за серьгу из бронзы и кости, и слушая болезненно-сладкий вдох, - расскажи, ты пробовал ещё? - Да. Это злит, ранит, но заставляет хотеть ещё сильнее. - С кем? - Брат часто приглашает учёных из Шахт. Не все из них верят в проклятия. Вивек прикусывает ему мочку уха даже сильнее, чем хотел. Дагот чуть выше ростом, потому приходится привстать на колено, чтобы иметь пространство для манёвра; Эндас всё пытается обернуться, но получает только новый укус - уже в шею, и это тоже больно, потому что жилы напряжены. Нельзя задавать третьего вопроса. Потому Вивек ловит своё любопыство ловушкой нетерпения. - Двемеры, как я знаю, весьма искусны, но не те, что живут среди камня. - Мне пришлось… - Эндас прерывается на новый вдох, потому что руки Векха расстёгивают на нём ожерелье и то падает по груди вниз. - Мне пришлось уходить… уйти… - Почему же? - Векху трудно спрятать своё ликование. Он расстёгивает и чужие браслеты, не забывая прижиматься всем телом Эндасу к спине, расстегивает пояс знакомой юбки, вытягивает шнур из причудливой безрукавки, обтягивающей тело пророка. - Н-нне знаю. Они слепые и глухие. Я не могу их коснуться. Я словно ласкаю статую, которая не чувствует меня… да и себя тоже. Я и без этого могу гладить камень; что толку, что он будет тёплым и у него бьётся сердце. Эндас всё-таки оборачивается, заглядывая в глаза, потом запускает руку Вивеку в волосы и сжимает пальцы, притягивая его голову к себе так, чтобы можно было говорить на ухо. Рассказывает. Рассказывает всё; о том, как, когда и что пробовал. Почему-то проявление силы от него - как подлить в огонь добротного масла. Но по мере того, как рассказ движется вперёд, Вивек только стонет сквозь зубы. Ему хочется то ли попросить прекратить, то ли закричать. Это безжалостные слова, если знать, что все они - правда. - Почему ты не приходишь?! Почему, я же разрешил тебе… - Я приходил несколько раз. Когда… почти не мог удержаться. Я видел, как ты занят делами или иными мерами. Я уходил, довольный тем, что ты существуешь: ты не понимаешь, что слишком беспечен. Нельзя тронуть отраву и не быть отравленным. - Зачем ты так поступаешь с собой? - Затем, что у меня есть выбор. И затем, что ты честен. - Да я вру больше, чем... - Ты растворяешь любую сказанную тобой неправду пониманием того, что у неё есть обратные стороны. - Я… Эндас не даёт ему договорить, утонуть в словах - целует в губы, и его руки становятся из жёстких - ласковыми, бережными. Вивек судорожно выворачивается из собственной одежды и украшений, стараясь не разрывать контакта. Он не уверен, что не устроит сейчас такого же концерта, как выдал сам Эндас в прошлый раз - и пусть весь Когорун слушает, если хочет (и особенно, если вовсе не желает этого). Только вот Дагот решает иначе. Перехватывает Вивека как-то по-особенному, раскрывает портал прямо на полу и утаскивает туда обоих. Вивек падает вместе с ним в темноту, но страха нет. Есть ощущение тепла, будоражаще-знакомого запаха, пульса, разворачивающегося энергетического кокона. Предвкушение. Страх может прийти во время, или после, или вовсе опоздать к пиру.3
Судя по всему, это пещера. Где-то капает вода. Ни зги не видно... Вокруг много мягкого - подушки, ковры, ткань - пропитанное благовониями и запахом курений. Эндас зажигает свечи, не прикасаясь к ним - да, вокруг и правда грот даэдра знают где; наверное, подземный. Чёрная порода - эбонит? - отражает пламя гранями своих кристаллов. Вивеку уже плевать на красоты места. Эндас сам, как дремора, и выбор он сделал верный: уединение - великолепный подарок для того, кто всё время на виду. Лишь очутившись неведомо где, Вивек понимает, как устал от посторонних глаз. - Ты и здесь живёшь? - спрашивает он между поцелуями, укусами, не очень-то осторожными касаниями. - Почти. Я ждал тебя. - Ты устроил здесь это всё, надеясь, что я приду?.. - Да. Эндас чуть отталкивает его - потом ловит руку, целует в ладонь, выше, дразня языком чувствительную внутреннюю сторону сгиба локтя и выступающую венку. Вивек завороженно наблюдает за ним, не мешая себя исследовать, несмотря на нетерпение - Дагот обращается с его телом молитвенно-вдохновенно, словно касается губами святыни. Это… странно. Вивек примерял на себя многие роли, но кем-кем, а святым или богом стать бы, наверное, не смог. Но ему нравится то, что он получает, хотя столь пристальное внимание ранит - смотреть на себя чужими глазами сложно, потому что всё равно не избавишься от своих. Воображая встречу, Векх думал, что всё будет более… бурно, но теперь понимает, что дуреет именно от неспешности, с которой Эндас пользуется отведённым временем. Хочет запомнить?.. Вивек-то уже точно знает, чего хочет, до темноты - и темнота закрывает всё, когда Эндас чуть тянет зубами за металлическую сережку-колечко в правом соске (Вивек то делает, то заращивает всевозможные проколы не только ритуального характера, и двор уже перенял эту моду). Векх пробует толкнуть, поймать, опрокинуть, но оказывается скован магией - Дагот не желает отпускать Советника, пока не получит свое, и приходится медленно жариться заживо, пока он не изучит всё тело - живот, бёдра, аккуратно обрезанный по обычаю член - и другую, более сокрытую тайну, - потом ноги. Векху кажется, если бы не контроль крови (удачный же набор способностей у Дагота), он бы кончил задолго до того, как Эндас коснулся губами подъёма стопы, стаскивая тонкую цепочку браслета - вместе с собственными чарами, наконец. О, нельзя так. Нельзя, и месть следует незамедлительно - Вивек куда опытнее в рукопашном бою, и Дагот скоро оказывается на спине сам, прижатый к выбившейся из-под отрезов ткани шкуре. Векх надрачивает ему, глядя в глаза, стараясь не думать о том, по каким шрамам проходят его пальцы - потом передумывает в последний момент, и вместо того, чтобы развести Даготу ноги, садится сверху сам, устраивается, давая проникнуть в женскую свою часть. Он редко делает так. Чаще всего ему больно. Он больше мужчина, чем женщина, но на сей раз ничего нет, кроме соответствия и собственного изумлённого стона. Вивек двигается, шалея от неожиданно-чистого удовольствия, от стиснувших бёдра когтистых рук, от не_боли, свободы, от благодарного изумления, что читает в чёрно-алом. Хотел рассматривать Дагота - о, воистину приятно быть причиной подобных выражений лица - а в итоге выгибается сам, вцепляется то в белые свои волосы, то в Эндаса, то хочет разодрать себе кожу - беспокойный и всё более жадный. Не даёт трогать член; ловит первую вспышку жара и судорогу и в голос мычит, хватаясь Эндасу за запястья, но не останавливается. Ему редко именно_так хорошо; о, Вивек познал самые различные наслаждения, но большую часть проделывал скорее играючи. Не давая по-настоящему себя задеть. Это его уловка и способ не испачкаться. Есть радость тела, что не уходит дальше телесности - и иное. Он очень рад, что Дагот ни тогда, ни сейчас не задаёт вопросов. Двойная природа - тот сорт тайны, который Векх всегда предпочитал или швырять в ухмыляющиеся рожи сам, или не афишировать вовсе. Слишком много ненависти, глумления, тычков отхватил. Пусть все решают, как им будет угодно; да, оснащён он богато… было бы с этого радости больше, чем горя. В прошлый раз Дагот мало что понял, слишком сильным шоком было вообще само внимание. Теперь же… Эндас ждёт, пока Векх вымотается, находясь сверху, потом садится, перекатывается вперед, не выходя из него, целует лицо, веки, щеки, ухо с тонкими серьгами и цепочками, продолжает двигаться - жарко, но ласково, и Векх не хочет, чтобы это кончалось. Накрывает его несколько раз, так сильно, что даже член становится вялым, а сам Вивек забывает даже царапаться. Спохватывается он тогда, когда Эндас, не желая причинять боли, но слишком разгорячённый, выходит, просяще целует в челюсть, толкается членом в руку - стоит просто стиснуть, кончает со вскриком, уткнувшись Вивеку лицом в шею, и тот чувствует влагу и пальцами, и кожей плеча, и обнимает льнущего к себе любовника так, словно хочет спрятать - или спрятаться - или просто никогда этого не забыть и не утратить. Слишком искренне для жизни Советника. Отвыкаешь и от чужих слёз, и от обнажённых нервов иначе, чем в ярости или гневе. В голове теснятся мысли - откуда Проклятый столько знает о плотской любви? И ответы - если умеет слушать кровь и самого себя, и другого услышит.* * *
Падает вода. Где-то в глубине грота стучат капли, отдаваясь эхом. Свечи не гаснут - пламя дрожит, чуть греет, рождает тени и тёплые оттенки, вызолачивает и покрывает тёмными омутами переплетённые тела и смятую ткань. Вивеку грустно. Мер, что тихонько водит кончиками пальцев - и когтей - ему по коже, и чьи волосы он сам перебирает, набираясь сил перед тем, как продолжить, никогда не будет принадлежать ему. Или кому-то, кто мог бы дать ему хоть какое-то подобие тепла. Обычаи велоти строги, коварны - и темна магия Даготов, особенно такая старая, замешанная на крови. Снаружи буря, что не уляжется сама. Всё это - песок, утекающий в песочных часах. Можно ли ревновать ко времени? Вивек вспоминает жестокие слова, что Эндас говорил о себе, и злится. Выпадает из расслабленного состояния, толкает его, дёргает, кусает, провоцирует и борется, втягивая в странную и приятно-поддразнивающую игру, цель которой, на самом деле, не первенство, а соприкосновение, трение кожи, напряжение мускулов, борьба-ласка, соперничество-проигрыш, состязание в поддавках. В момент очередной неустойчивости Вивек спрашивает на ухо, нарочно выбирая грубые слова, и получает от Эндаса смешок и ответ, на который надеялся. Конечно, раз он ждал, то и приготовил всё необходимое. В том числе мазь, пригодную для определённых целей,и масло, чтобы умастить кожу. Наверное, спёр где-то - Вивек смотрит, куда сказано, и видит, что шкатулка с притираниями целая, повреждена нарочно - из резьбы выбиты камни. Бирюза и ляпис-лазурь, обколотая эмаль - а внутри несколько флаконов и баночек, среди которых можно выбрать себе по вкусу… Векх придирчиво нюхает все, давая Даготу по рукам, когда он пробует лезть, и наконец останавливается на том, чего точно не пробовал. Сперва усаживается Эндасу на поясницу, набирает на ладони масла и растирает спину, плечи - покрытая шрамированием и татуировками кожа становится гладкой и приятной, а Эндас ахает от того, как подобные ощущения незнакомы. Его спине ничего не доставалось, кроме случайных или неслучайных ударов. Узкие ладони Векха заставляют позвоночник словно прорасти дрожью, теплом, так и хочется выгнуться, тереться обо всё телом, щеками, скулами, челюстью, впиваться когтями в ладони, в мягкие, заваленные тканями шкуры… были бы на коже волоски, встали бы дыбом от удовольствия, только их нет - кимеры, как водится, стараются избавляться от всего лишнего. Яркий запах йокуданских фруктов и цветов, яркие постанывания. Векх смещается, переходя к пояснице, добавляя всё больше масла, очерчивая поджарые ягодицы и не избегая искушения проникнуть скользкими пальцами внутрь. Это приятно - провести по коже вниз, зайти на бедро и вернуть руку уже под другим углом. Растягивать и растрахивать худощавого и гибкого пророка одно удовольствие - тот подставляется безо всякого стыда, и Вивек отстранённо думает, что тот пару дней точно постился. Знал? Предчувствовал? Желал слишком сильно?.. Вспышки ревности, тем более дурной, что у неё есть предтеча. Некоторой ожесточённости, когда Векх угадывает-нащупывает отметины, подтверждающие злое. Сколько дряни приходится переживать - и за что? За то, что ты просто родился не в том месте, не в том роду, не в той форме, что хотел бы выбрать, если бы мог выбирать?.. “Потому что у меня есть выбор…” ...Эндас точно готов, и Вивек только вздёргивает его и прогибает, входя сам (восхитительно скользко и жарко), опираясь на руку, ловя и умащая тем же маслом упершийся в ткань ложа член. Его. Его и будет принадлежать ему. Никому не откроется так, не отдаст столько и столько не сможет принять, забыв себя. Сила, что есть у Вивека, не чета той, что обладают даэдра или боги - да только ярости хватит, чтобы потеснить кандидатов на столь редкий сосуд. Эндас всё так же громко и беспощадно-остро реагирует, и не получается не срываться. Не получается никакой постепенности, ничего того, о чём Вивек думал - чёрно-алое и багряно-тёмное, вот что есть перед глазами, и запавшая ложбинка на исчерченной следами спине, между острых лопаток, и почти жестокая жажда обладать таким партнёром, желанным и жаждущим, точно ничьим больше, кроме проклятых даэдра, будь они неладны. Отдаётся он, как в последний раз - и кто знает, на самом деле, не последний ли, с их жизнью - а Вивеку всё кажется, что иначе и не выйдет. Сейчас и здесь, мешая свою страсть с чужой и не стесняясь ничего, он сбрасывает личину Советника, что пристала, как содранная с врага и подсохшая на солнце кожа (да и воняет эта личина так же, если слова и повадки могут погано пахнуть). Без них Вивек остается просто собой. Со всей болью и гневом наружу. Может, впервые так полно. Может, и единственно когда. Врать от своего лица так же просто, как говорить правду из-под маски. Попробуй сделать это иначе. Попробуй, и уверуешь в ярмо необходимости прятать взгляд. Какой бы внешний лоск Эндас ни выучился изображать перед всеми, кто теперь безбоязненно пожирают его взглядом, здесь, наедине он всё равно стонет до крика, до хрипоты, когда получает своё, стискивает, выкручивает ткань, подаётся удобнее. Тело для него и ноша, и вина, и всего лишь тело, как и у любого, кто дышит, жаждущее всего, что может вынести. Неподдельность задевает самого Векха, выворачивает душу наизнанку и ставит на место. Он-то знает все оттенки - и принуждения, и похоти, и настоящей нужды-необходимости в прикосновении… и проникновении того, кого желаешь. Оскорбительное может стать великим даром. Самая удивительная близость может быть опошлена и растоптана, оболгана. С этой так не будет. В первый раз он просто поймал то, что само шло в руки. Теперь знает, уверен - только в его руки и могло придти.* * *
Рассвет в грот не проникает, но обозначает себя иначе: становится холоднее. Свечи, даже магические, прогорают; воды становится чуть больше, и она подходит к возвышению, где Эндас устроил своё прибежище. Негромкий плеск убаюкивает. - В третью встречу ты не будешь рад мне, - говорит Дагот, накидывая на обнявшего его Векха свободный кусок покрывала. - На пятый раз, что мы окажемся наедине, я должен буду отдать свою жизнь. - В Обливион все ваши пророчества, - шипит Вивек. - Замолчи. Не хочу ничего знать. Ничто ещё не случилось, а если так записано… Если понадобится, я соскоблю это, как соскабливают верхний слой пергамента, и напишу новое. - У будущего много отражений, но отражается всегда что-то одно. - Правда, - говорит Вивек, - лишь точка зрения, а истину мы создаём и утверждаем сами. В самом сердце есть место, где никто не способен лгать. - Понадобится его вырезать, чтобы добраться дотуда. Вивек закрывает глаза - не может отогнать видение, в котором и правда вынужден жрать чьё-то сердце лишь затем, что не может поцеловать его изнутри. Есть много способов избавиться от страха, и он прибегает к самому простому - кусает чужие губы требовательно и томно, зная, что ему не откажут в дальнейшем. Не откажут ни в чем, пока есть возможность - и пусть песок бежит, пусть всё конечно. Рано или поздно он научится останавливать часы. Может быть, даже поворачивать вспять. Это он ещё посмотрит. Попробует. В конце концов, есть очень многое, что он ещё способен узнать.
