Сопливый Шурочкин Дневник.

<..И иногда я думаю о том, что таксист - это лучшая работа для психопата..> Вера учит нас тому, что к Богу нельзя приблизиться, ведь его облик, вслед за теплым, мерцающим светом явит нам безумие. Я думаю об этом, когда еду к тебе на заказ. Тебе нравится отдушка в моей машине и теплые сидения. Нравится, что я молчу тогда, когда остальные сразу же впутывают в диалог о политике и плохих дорогах, неизбежно скатываясь в демагогию. Интересуешься буду ли ставить детское кресло. Тебе нравится подборка музыки, которую я включаю лишь на подъезде к твоему дому и выключаю, едва ты хлопнешь тихо дверью, нравятся голубые камни четок, свисающих с зеркала заднего вида. Тебе нравится рубашка, которую я глажу и надеваю в надежде на твой звонок и плавное ведение машины. Тебе нравится все. Тебе не нравлюсь только я. А я, синий, пересматриваю твои фотографии и боюсь отнять взгляд от руля, чтоб встретиться им с тобой – воздушной и легкой, свободной от интриг, драм и красной помады. Вру, что приехал с далекого края, где все такие тихие и намеренно глушу голос, чтоб в нем ты не узнала писклявый тенор бывшего сокурсника. Возможно, это выглядит глупо, но с мыслью о том, что ты забыла меня, живется чуть легче. Возможно. А я, синий, лежу на тротуаре, размазывая по щеке кровь и гадая, подберет ли кто, кому я мог бы так-же изгадить мозг, или найдется дядя, согласный продать меня какой-нибудь, такой-же пьяной, шмаре, где в череде бытовых неурядиц я наконец вымещу тебя из головы. Снег крупными хлопьями падает на лицо, я не чувствую спины из-за холода. Но явственно вижу, как закидываясь Беленькой, мы, с моей новоявленной женой, сремся на обветшалой кухне, пытаясь найти в культурной пропасти мост и на него, зацепившись, встать, чтоб образовать новую, нахрен никому не сдавшуюся, ячейку общества. Вижу любовные сцены насилия, детский ор и дешевый тональник «Балет» на её лице, прячущий синяки, ведь денег на хорошую косметику мы зарабатывать не будем, – вижу это и маринуюсь, улыбаюсь гадко, пугая прохожих, и становится немного легче. Легче, ровно до следующего звонка. Время не идет. Время, одурев, мчится по встречке, снося пешеходов и указатели, и когда подобные тебе садятся в мою машину, я уже не отгоняю страшные мысли от своей черепной коробки. Пусть живут там. Пусть смолят дешевый донской табак, заворачивая извилины в дым и мрак, и заставляют озираться на хохочущих пассажирок, неумело рисуя пролегающий через леса и овраги маршрут, я им подыграю. Пряча улыбку - не родную, неестественную, сам влезу в это дело, забирая палитру, и хлестко отвешу полотну новый, грубый мазок. Раз: Сверну тачку с центральной дороги, ссылаясь на пробки. Два: Заблоченные двери и выкрученный на максимум звук в магнитоле, пока пейзажи многоэтажек сменяются проселочными тропами и редкими деревьями. В тот вечер она тыкала мне в лицо худым пальцем, отвлекая и пьяно смеясь. Светила высоким бюстом и низким интеллектом. Глубоким декольте и низкими познаниями. Но все перекрывал оттенок ее глаз. Искрящихся былой влюбленностью, подростковой наивностью в первых шагах, таких родных и нежных, что я терпел даже таки нападки, от напряжения играя желваками. – Дорогуша, у тебя девушка-то есть? – Хлопая меня по плечу, она, плюя на слишком короткое платье, перебирается с заднего сидения на переднее-пассажирское, нахально впутывая свои пальцы в волосы на моем затылке. У неё голос моей музы. Такой-же мелодичный и свежий, не смотря на прокуренную молодость. – Дорогуша, тебе хоть кто-нибудь дает, а? – Продолжает она, подцепляя длинным ногтем четки и стаскивая их с зеркала, словно сорока. – Хотя о чем это я, кто в наше время вообще спит с такс.. Кажется, это была девушка, вызвавшая машину из клуба. Кажется, она была раздосадована тем, что уехала из него одна. Кажется, я еще чувствую приторный вкус дешевого коктейля на мечущихся от меня губах и истошный вопль, что не смолкает даже за плотной полоской скотча. Кажется, она исполосовала мне спину в кровь, вырываясь, пытаясь отпрянуть или хотя-бы свести ноги, я уже ни в чем не могу быть уверен. Калейдоскоп событий несся так быстро, карусель закручивала так жестко, что уже и не вспомнить - я ли схватил девушку за волосы, или просто видел где-то, так и не решившись вмешиваться. В динамике, во вспышках озарений, в которых я по-прежнему вижу лицо той самой, что носила мальчиковую мастерку «Nike», я не различаю ни агонии, что исторгается из заклеенного рта, ни судорог, что сводят мою попутчицу с ума, ни её слез. Я вижу её — призывно тянущую руки, выгибающуюся навстречу, такую желанную и манкую, что все богатства мира меркнут в сравнении с плавным, словно у гитары, изгибом шеи, что оживает в моих руках и исходит мурашками. И я нежен с ней. Я боюсь сделать больно. В динамике, во вспышках озарений грязной кутерьмы и волокиты нет, здесь все просто: Бешено вздымающаяся грудь, играющие на её ореолах блики луны, искаженные стеклом машины, первая, волнующая дрожь. Сплетение рук и ног, голосов и дыхания, и время, выродившееся в жар, влагу и стон. Кажется, это была девушка, вызвавшая себе машину из клуба. Кажется, я еще помню приторный вкус дешевого коктейля на своих губах. Кажется, она обожгла меня, ударив ногтями по глазам, и кинулась в сторону, такая – без былой красоты в спутанных, волосах, без озорного, хмельного огня во взгляде, без озорного смеха. Она не была той, что привиделась мне, она – дешевая подделка, решившая сыграть со мной в злую шутку, запудрившая мозг. Кажется, я схватил её за лодыжку и подтащил к себе, забывая все на свете, не слыша её проклятия и молитвы за бешеной, пульсирующей в висках злостью на худую талию, что вздумала обмануть, выдать себя за полюбившийся образ и обсмеять. Луна маячила у неё на лопатках, когда она диким зверем билась в руках и кусалась, дергалась, истошно вопя и лишь подстегивая суматицу в моей голове, раскалывая её надвое высокими нотами. Не заливистым хохотом моей музы, но мерзким, скрипучим ором, от которого хотелось поскорее отделаться и забыть эту стерву как страшный сон. И я избавился, кажется. Леденящий руки автомобильный огнетушитель врезался в её висок и в наступившей тишине я наконец-то перевел дыхание, закрывая устало глаза. Снег крупными хлопьями падал на рыхлую землю, пальцы коченели от холода и металлического черенка. Вырывался из легкий пар, вперемешку с сигаретным дымом и поднимая глаза к небу, зарываясь в его звезды, словно в любимое одеяло, я с наслаждением чувствовал наконец-то отступившую боль. В голове – звенящая пустота, легкая, как акварельный эскиз, и освобождающая, и садясь неспешно за руль я наконец-то могу свободно напиться. Кажется, мы познакомились, когда мне было шестнадцать. Водка горьким комом ухает вниз по пищеводу, опаляя горло. Кажется, я тогда брал первые аккорды на гитаре, услышав, что ей нравятся музыканты. Разучивал попсовые, простенькие переборы, стирая пальцы, и выходил во двор к местному быдлу, средь которого сразу замечал её – прекрасную, белую ворону. Ноги, пьяно шатая, несут меня в пропасть, перед глазами затравленным зверем мерещится образ. Я пел ей песни о любви и нежности. Потом о шалавах и осени. Держал ей волосы, когда она блевала за гаражами, и надеялся на новую, пусть и с толикой сомнительной романтики, встречу. Отмахиваясь от него, отмахиваясь от этого чертового мира, я толкаю плечом прохожего, чертыхаясь под нос на его глаза, которые он, видимо, потерял где-то под брюками. Заминка, бубнеж, я получаю за пьяную дерзость сочный, вкусный удар по носу и падаю в снег, кристально-чистыми, залитыми глазами всматриваясь в ночное небо. И я, синий, лежу на тротуаре, пугая прохожих. Хреновый, неудавшийся гитарист с оконченной музыкальной школой и закончившейся жизнью. Завязанный на одном единственном образе, солнце, вокруг которого вращаю свои планеты и которое, рано или поздно, сожжет их дотла. Замшелый невротик, сопливый поэт и отвратительный таксист, у которого все заднее сидение загажено кровью. И кажется, я только сейчас осознал, что наделал. И кажется, я только сейчас нашел выход.