Игра воображения

Если бы мне представилась возможность выбрать себе суперсилу, то я, несомненно, предпочел бы силу путешествовать во времени. Ну, а если бы у меня спросили, суеверен ли я, то я, не задумываясь, ответил, что нет. Я не верю ни в Бога, ни в мистику, ни в предсказания, ни даже в самого себя. Когда-то моим главным страхом являлась семестровая тройка по английской литературе, ведь я безумно любил читать, а такая нелепая оценка вырисовывалась в моей зачетке лишь по той причине, что я прогуливал, а на тех редких лекциях, на которых мне все же удавалось присутствовать, я сидел за предпоследней партой и молча смотрел в окно до тех самых пор, пока очередная насмешка одногруппников, обсуждающих меня за спиной, не добиралась по инерции до моих ушей. Не то чтобы эти насмешки или грубые слова в мою сторону были неожиданностью. Нет. За те два с половиной года, что я проучился в художественном колледже, мои уши выслушали такое огромное количество ненормативной лексики, пущенной в мой адрес, что я с большой вероятностью написал бы бестселлер, посвященный роли матерных слов в повседневной жизни среднестатистического американца. И если уж говорить о написании бестселлеров, то моя писанина ни в коем образе не сопоставлялась с этими популярными и всеми любимыми произведениями, ведь рассказы о грустной жизни обычных людей никто не любит. Но не он. Парень, — чья улыбка последние несколько месяцев являлась неким стимулом просыпаться в шесть тридцать каждый чертов день и, натягивая на лицо наигранно воодушевленный вид, тащить свое измученное тело в академию, лишь бы успеть на первую пару английской литературы, а затем до самой темноты мыть полы в местном кинотеатре, — сидел на соседнем стуле и часто засыпал посреди лекции, ведь не высыпался из-за ночной работы. Я любил наблюдать за тем, как из-за влажного воздуха его волосы завивались в легкие кучеряшки, пока от желтой копны волос не осталась лишь лысина. «Сбрил на спор, » — объяснял он нашим одногруппникам… Я любил наблюдать за тем, как неумелые рифмы и сухие, на первый взгляд, эпитеты в его тетради сливались воедино, создавая нечто прекрасное. Он часто писал, когда был погружен в собственные мысли. Казалось, его упорству и усидчивости мог бы позавидовать каждый, но нет: Джош умело скрывал нежелание находиться в одном помещении с людьми, которые только на вид жаждали общения с ним, — слишком скоро ему наскучили сладкие улыбки и перешептывания за спиной. И тогда он перебрался за предпоследнюю парту. К молчаливому, вечно сонному и неуверенному в себе парню. Ко мне. И уже нет смысла о чем-то жалеть, ведь кучеряшки на его голове вскоре вновь отросли, а количество стихов в его тетради стало расти в геометрической прогрессии. Однажды мне даже удалось одним глазком заглянуть в приоткрытую тетрадь Джоша, когда тот, отвернувшись от меня к окну, задремал, положив голову на «Убить пересмешника» Харпер Ли. Правда, мое желание прочесть хотя бы строчку увенчалось неудачей, потому что Алекс, парень, сидевший за нами, на всю аудиторию закричал: «Джозеф, смотри в свою тетрадь!». После этого случая я боялся не только Алекса, но и Джоша. Он проснулся в тот момент, когда крик Алекса облетел всю аудиторию и бумерангом вернулся к отправителю. Нет, и одного слова в мой адрес Джош так и не сказал, а лишь, взглянул на меня грустным и томным взглядом, закрыл тетрадь и вновь отвернулся к окну. Но этого было достаточно. Я все понял: меня ненавидели. И это совсем не мудрено. Ведь в его глазах я, как какая-то тварь, без разрешения хотела прочесть скрытую ото всех частичку его души, вылитую в стихотворения. И все равно, что это было банальное любопытство. Честно сказать, я сотни раз сожалел об этом необдуманном поступке, хотя кто-то, может, и считает, что это всего лишь мелочи. Может, так оно и было… Через какое-то время этот случай забылся. Но его не забыл я: я все также сторонился одногруппников, но все также сидел рядом с Джошем за предпоследней партой у окна и все также пытался прогуливать остальные лекции, ведь смысла в них я уже давно не видел, пока как-то после пар меня не поймали хулиганы на парковке за академией. Мои рисунки разорвали, а рассказ, который я писал на протяжении последних четырех месяцев, забрали с собой. Не считая нескольких гематом, без которых не обошлось, и сломанного ребра, я вышел сухим из воды и успокаивал себя тем, что в прошлые разы мои обидчики были более жестоки, и уже было смирился с потерей, ведь привык, что мои работы никогда высоко не оценивали преподаватели. В тот день я окончательно решил для себя: писать больше не буду. Я вернулся к учебе лишь через пару недель постельного режима и только тогда узнал, что несколько глав моего рассказа опубликовали в академическом еженедельнике. На моем шкафчике теперь красовалась нелепая наклейка «автор года», приклеенная студсоветом. Примечательно, что по дороге до аудитории я даже несколько раз ловил на себе чужой взгляд, пара ребят улыбнулась мне, а незнакомая девушка дала свой номер. Преподаватель английской литературы зачитал первую главу моего «Вызывает привыкание» на одном из семинаров, но воздержался от комментирования. В аудитории повисла тишина, от которой мне хотелось спрятаться: внезапно свалившаяся на меня известность совсем меня не привлекала. Мои самоуничтожительные мысли так и продолжали бы зарывать меня на месте, но Джош робко окинул меня взглядом и поднялся с места. Тридцать пар глаз моментально устремились на него. Немного помешкавшись, парень заговорил: — Нельзя не воспринимать всерьез то, что этого не заслуживает. — О чем вы? — перебил его преподаватель, немного ошалевший от неожиданной инициативы ученика. Он привык, что его точка зрения является всеобъемлющей, самой правильной и каждый его студент обязан ее придерживаться, если не хочет получить недопуск к экзамену. — О том, что Тайлер… «Он знает мое имя, » — сердце провалилось в пятки. — Тайлер великолепно пишет, а вы намеренно занижаете ему оценки. — Это не так: каждый получает соответствующий его вкладу в мой предмет балл, — стал оправдываться тот, когда недовольно настроенные ученики начали прожигать его взглядом. — Разве его рассказ не опубликовали в еженедельнике? — продолжал Джош, еще раз взглянув на меня сочувственным взглядом. — Пусть так… — тише произнес преподаватель. — Но это всего лишь любительский журнал с глупыми карикатурами и такими же не по достоинству оцененными статьями. Публикация в самиздате — не то, чем можно гордиться, — профессор снял очки и довольно оглянулся, считая, что поставил на место чересчур участливого студента. — Но какое это дело имеет к вам, Дан? — Самое прямое! — вмешался наконец я, не выдержав позора, который с головой покрыл меня благодаря какому-то там посредственному рассказику. Тридцать пар глаз с Джоша перекочевали на меня. — Рассказ написан о каждом из нас… — подхватил мою мысль Джош, когда заметил, как от волнения тряслись мои руки. — Готова поспорить, что «Вызывает привыкание» вам тоже понравился, — Кейти, староста, встала с места. — Вы лишь питаете личную неприязнь к студенту. Хочу заметить, что эта дискуссия со стеной, позицию которой принял преподаватель, продолжалась еще какое-то время, пока слезы не полились из моих глаз и я, опущенный на дно, стрелой не выбежал из аудитории. В тот день все, что пугало меня, неожиданно свалилось мне на плечи: и мой рассказ, и одногруппники, которые, неожиданно, заступились за меня, и невероятно смелый поступок Джоша… И, наверное, не стоит жалеть об этом сейчас, ведь Джош признался, что это именно он нашел папку с моим рассказом в мужской раздевалке и, прочитав, решил, что «мир должен увидеть это». Таким образом парень, за которым я наблюдал несколько месяцев, просто отнес мое «Вызывает привыкание» в редакцию, просто распорядился моей судьбой в колледже по своему усмотрению и также просто заставил меня снова спрятаться в свой эмо-уголок, в котором я каждый раз совершаю каминг аут перед самим собой: я ничтожество и горжусь этим. А еще: ненавижу Джоша Дана. Но между тем — люблю.