Homo homini vampire est

      «Дневной режим активирован», — возвестил механический голос. Ричард прикрыл глаза, прекрасно зная, что за этим последует: машину окутала непроницаемая тьма — тонировка, что не пропускала солнечные лучи и позволяла передвигаться по дневному Детройту. Сам ты, правда, становился не лучше слепого котёнка, но безупречная система навигации не только могла доставить до пункта назначения, но и определить наиболее безопасную теневую зону. Сгореть заживо по выходе из авто — перспектива крайне непривлекательная. Разработчики это, к счастью, учли.       Ричард откинулся на мягкую спинку кресла. «Одна из самых комфортабельных для дальних поездок», как говорил продавец; не соврал, в общем-то, вот только Ричарду до того не было почти никакого дела. В последнее время ему практически ни до чего не было дела.       Коннор в этот список не входил.       «Вы прибыли на место назначения», — уведомила система с максимальной вежливостью. Будто техника могла по-другому, впрочем.       Тёмные очки, сделанные по той же технологии, что и стёкла машины, позволяли если не находиться на солнце, то хотя бы смотреть безо всякой опаски: в первое время Ричард этой возможностью активно пользовался, но впоследствии перестал. Что толку вспоминать о тепле и золоте света, если и то, и другое отныне недосягаемо? Ричард с утраченным смирился. Коннор — нет.       Старомодный звонок жалобно протрынькал в глубине дома. Послышались шаги — не сразу, спустя долгую нерешительную паузу, что возникала каждый раз по приезде Ричарда. Он нисколько не осуждал за это брата: настороженность с его стороны была более чем заслуженной. При каждой подобной мысли в груди начинало противно покалывать то, что некогда звалось совестью.       Дверь ухнула и плавно отодвинулась.       — Заходи, — донёсся равнодушный голос из кухни. Ричард воспользовался приглашением и зашёл в дом; герметичная дверь за спиной так же плавно закрылась.       — Ты что-то зачастил. Раньше до тебя и не дозвониться было, — хмыкнул Коннор. Ричарда он встречать не вышел, было незачем. Пульт управления позволял открывать и закрывать окна и двери, находясь в любом уголке дома — как правило, тёмном и безопасном, будь это день. Но что-то Ричарду подсказывало, что дело вовсе не в двери.       Ведь когда-то Коннор бежал его встречать по первому же звонку.       — Работы… стало поменьше, — солгал Ричард. Коннор переменившуюся интонацию уловил и скептически повёл бровью.       — Да ну? — он развернулся, опершись ладонями о кухонную стойку позади себя. — А в новостях говорят, что у вас теперь дел невпроворот. Или вы уже нашли аналог?       — Ещё нет. Но мы на пути к этому.       «Будем месяца через четыре», — добавил про себя Ричард, проходя на кухню.       В прежние времена Коннор любил готовить, поэтому кухня вечно пребывала в беспорядке, будучи вся в замызганных пятнах, муке и очистках, окутанная паром и приятными запахами. Видеть её стерильно чистой было до сих пор непривычно… и по-своему больно.       Коннор вздохнул и улыбнулся — устало, вымученно, с толикой снисхождения.       — Не выдумывай, — голос заметно смягчился, — вас сейчас наверняка прижимают со всех сторон, я прав? Журналисты бьют тревогу уже вторую неделю. А учитывая, что им наверняка и половины не рассказывают…       — Две трети, — поправил Ричард. Он зашуршал пакетом, поставил на стол, разворачивая. — Камски не просто не договаривает, а пытается не создавать панику раньше времени.       — Ну да, убалтывать он мастер. Одни формулировки чего сто… Рич, что это?       Коннор настороженно покосился в сторону пакета, наверняка догадываясь, что там. Он повёл плечами и выпрямился, заметно напрягшись.       — Третья положительная, — спокойно сообщил он, готовый ко всем последующим возражениям. — Тебе нужно чем-то питаться, Коннор, иначе…       — Что «иначе»? Превращусь в монстра, да?       — Ты прекрасно знаешь о сложившейся ситуации.       — Я прекрасно знаю, — возразил Коннор, повышая голос, — что я и без этого давно уже монстр, спасибо за напоминание.       Ричард тяжело выдохнул, прикрывая глаза. Семь лет — срок немалый, особенно в эквиваленте на человеческую жизнь; однако и этого времени оказалось для Коннора недостаточно, чтобы примириться с ситуацией. И с братом.       — Ты — не монстр, — в мертвенно-бледных пальцах блеснули бокалы, со звоном ударяясь друг о друга кромкой. — Я говорил это много раз, Коннор. И повторю столько же, если потребуется.       — Можешь заранее текст подготовить, — теперь в голосе — нотка горечи. — Да только ничего это не изменит, Рич.       Он с брезгливой миной посмотрел на бокал, но Ричард заметил, как дёрнулся при этом его кадык. Коннор отказывался употреблять крови столько, сколько требовалось в нормальных дозах, поэтому всё основное время ходил ослабленный и уставший. Потому же был вынужден сидеть здесь, заточённый в стенах собственного дома, и бόльшую часть времени спать, чтобы хоть как-то восполнить силы.       Но иногда приходилось заставлять его выпивать те несчастные миллилитры, которые помогали продолжать жизнь и не превращаться… в то, во что превращались оголодавшие. В монстров. Настоящих, а не обычных вампиров, которых Коннор всё одно презирал.       «Невелика разница», — говорил он. «Просто они чуть уродливее нашего».       Ричард всеми силами старался не допускать мысль, что, может, так оно и есть.       — Я не буду это пить, — как можно твёрже припечатал Коннор, отводя голодный взгляд от зависшей на кромке густой тёмно-алой капли. Для пущей уверенности он сделал шаг назад. Вопрос состоял лишь в том, кого именно из них он пытался убедить.       — Не заставляй меня прибегать к старым методам.       Он встретил тяжёлый взгляд карих глаз спокойно и прямо, открыто принимая удар. Упрекать было за что: в первое время после обращения — а это заняло не день, не неделю, почти год, — Ричарду приходилось практически насильно поить брата кровью, сначала разбавленной, но с каждой дозой делая концентрацию насыщенней. Коннор сопротивлялся, отбрыкивался и, на худой конец, прятался. Но что мог едва живой вампир, не принимающий (так и не принявший) себя в сравнении с вампиром, полным сил, здоровым физически и морально?       Коннор его ненавидел. И вполне справедливо, пускай даже Ричард хотел как лучше. Потому что знал, чем всё рано или поздно закончится... для тех, кто решил остаться человеком.       Поначалу всё было хорошо, мирно, даже гуманно: после окончания эпидемии заражёнными оказались около семидесяти процентов населения. Не критично, учитывая, что модифицированный вирус, передавшийся от летучих мышей, стал не последним днём человечества, а днём его перерождения — так считали многие.       «Чудо, что мы с вами остались живы, учитывая количество смертоносных болезней, которые обычно приносят с собой летучие мыши», — как сейчас помнил он передачу на ТВ в предрассветные часы. — «Ещё большее чудо, что болезнь в итоге даровала нам».       Усиленный иммунитет. Гораздо бόльшая продолжительность жизни — не бессмертие, не вечная молодость, но по прогнозам учёных вампиризм придавал минимум восемьдесят дополнительных лет и замедленное старение — при не самом лучшем раскладе и соизмеримом учёте погрешностей. Людям даже не пришлось ничего изобретать: казалось бы, живи да радуйся.       На деле всё оказалось не так просто.       На деле спустя каких-то пять лет количество заражённых, — вернее, новообращённых, так их стали называть, — достигло порядка девяноста двух процентов населения. Мало кому хотелось вести ничтожную человеческую жизнь, подверженную болезням и, как правило, лишённую долголетия. Это существенно сократило количество доноров, даже несмотря на те золотые горы, которые им сулили за периодическое сливание собственной крови. И кровь серьёзно возросла в цене.       Многим вампирам такое оказалось не по карману.       Убийство человека постепенно перестало обращать на себя много внимания, начало приравниваться к убийству животного, а вскоре и вовсе перестало быть наказуемо. Когда численность необращённого населения стала составлять лишь жалкие шесть процентов, государство решило, что жизнь большинства масс важнее. И на людей, — тех немногих, попрятавшихся кто куда, — объявили охоту. На людей, которым не так давно сулили миллионы за добровольное донорство. Но зачем платить, если можно отобрать силой?       Ричард предвидел всё это заранее. Ричард знал, что упрямство и святая принципиальность старшего брата рано или поздно сведут его в могилу.       Ричард не мог этого допустить.       Потом он ещё много раз вспоминал, прокручивая события того дня в голове снова и снова, впитывая неутихающую боль и снедающее чувство вины. Он помнил, как заявился к ничего не подозревавшему брату, который в тот вечер казался особенно оживлённым, особенно жизнерадостным.       — Компромисс найден, Ричи! — щебетал он за ужином, накрытым уже, правда, на одну персону, а не на две, как раньше. — Сегодня в новостях рассказывали, что введут новую программу по сохранению популяции обычных людей. Обещали много льгот и выплат, но главное, что…       Главное, что обещали обеспечить свободу и безопасность. Неприкосновенность, да, Коннор? Ложь. Рано или поздно вас начнут вырезать, как скот, думал Ричард. Рано или поздно они захотят отобрать и тебя, был уверен Ричард. Эта мысль подстегнула его отставить бокал, который он до этого мерно потягивал, делая вид, что слушает брата.       — Что-то не так? — осторожно спросил его тогда Коннор. В глазах — вопрос, непонимание. Ни тени страха.       Потому что Коннор знал, был уверен, что Ричард никогда не причинит ему вреда.       Потому что Коннор ошибся.       Ричард воспользовался минутным замешательством — воспользовался слепым доверием, что было ему даровано и что он растоптал в пыль, как только повалил брата на пол и придавил телом. Он до сих пор помнил, как расширились карие глаза: сначала в непонимании, затем — в немом ужасе от догадки.       — Не надо, — знакомый голос вдруг прозвучал чужим от смеси страха, боли, отвращения. — Ричи, пожалуйста. Не надо. Не делай этого.       — Прости.       Ричард ещё тогда знал: не простит.       Однако это не помешало ему припечатать Коннора крепче — тот, глупый, пытался вырваться, извивался, надеясь высвободиться и делая тем самым хуже. Момент обращения болезнен сам по себе, даже без малейшего сопротивления. Коннор сопротивлялся до последнего.       ...Когда зубы впились в шею, Коннор кричал. Кричал до тех пор, пока крики не превратились в беспомощные хрипы, а те, в свою очередь, не пресеклись заходящимся от собственной крови кашлем. Ричард дал ему откашляться, выждал, пока Коннор сможет худо-бедно дышать, находясь уже на грани отключки.       Главное здесь было — не упустить момент.       Ричард сделал надрез на собственном запястье: тёмная, вязкая кровь — кровь ходячего мертвеца, — лениво собралась крупной бусиной, что медленно вызрела и была готова вот-вот упасть на плотно сомкнутые губы. Однако Ричарду нужно было не это. «Прости», повторял он, насильно размыкая Коннору челюсти. «Прости», шептал он, когда его кровь, капля за каплей, упала на язык и в горло. «Прости», безо всякой надежды на прощение молил он, наблюдая, как Коннор бьётся в конвульсиях, заходясь в новом крике сорванного голоса, как умирал, чтобы спустя пару минут вновь вернуться к жизни. К новой жизни, относительно безопасной. Дарованной. Почти вечной.       Потом Коннор не раз говорил ему, что умер для себя именно в тот день. Коннор кричал ему, поддаваясь очередной истерике, что его убил Ричард.       И Ричард делал всё, чтобы эта мысль не зарубцевалась в сознании окончательно. Успокаивая брата, он в какой-то мере успокаивал и себя.       Но помогало далеко не всегда.