Homo homini vampire est

      — Я могу остаться на ночь?       Раньше такой вопрос вызвал бы смех у обоих. «Зачем спрашиваешь?», с улыбкой поинтересовался бы Коннор.       Теперь же он всерьёз задумался, что-то прикидывая.       — Ладно, — качнул головой тот. — Оставайся, если хочешь. Я постелю тебе на втором этаже.       — Спасибо.       Грудь кольнуло воспоминание, что когда-то в детстве они делили одну комнату и кровать. Теперь же их разделял целый этаж.       Вообще-то говоря, теперь их разделяла пропасть.       Коннор лениво махнул рукой — не за что — и развернулся по направлению к лестнице на второй этаж. После приёма крови (вынужденного, под строгим контролем Ричарда) Коннора обычно клонило в сон.       Завтра станет лучше. Завтра он будет чувствовать себя бодрее. Завтра…       «Завтра» было обещано слишком многое, чтобы всё из этого стало правдой. Ричард вздохнул, цокая языком. Он подхватил бокалы с остатками алого слоя на дне, что красиво переливался рубиновым отблеском в свете ламп. Но если раньше подобное и могло заворожить, то теперь не вызывало в душе ровно никакого отклика. Теперь многое, некогда казавшееся красивым, перестало вызывать хоть какой-нибудь отклик. Это даже перестало пугать.       Вымыть бокалы стоило сразу и тщательно, чтобы не оставлять болезненных напоминаний для Коннора. Он подставил посуду под тёплые струи воды, одинаково не чувствуя ни тепла, ни холода. Лишь по привычке.       Ричард позволил тревожным мыслям утянуть его за собой: Коннор неизменно был одним из первых в списке переживаний, но далеко не единственным. Завтра, к примеру, должно было состояться собрание совета, и не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, о чём пойдёт речь. Ричард уже научился держать себя на подобных мероприятиях, вот только абстрагироваться, «отключиться» полностью никак не выходило. Он тонко улыбнулся, представляя, как бы на его месте стал вести себя Коннор.       Уж наверняка как-нибудь да иначе.

***

      Здание Киберлайф возвышалось суровой одинокой башней на фоне иссиня-чёрного неба. Неоновая вывеска над главным входом сияла голубым, что, впрочем, было без надобности: вампиры в темноте ориентировались лучше, чем люди при дневном свете. Однако Элайджа Камски, разумеется, не мог отказать себе в дани былым традициям.       — Господа, — раздался его бархатный голос, негромким эхом проходясь по залу. — Прежде чем мы начнём, хочу напомнить, что вся информация, что вы здесь услышите, строго конфиденциальна и не подлежит огласке. Ни в каком виде. Я ясно выразился, мистер Барлоу?       Мистер Барлоу при обращении вздрогнул и в смущении поджал губы, закивав. Покраснел бы, если б мог. Когда-то за ним ходил слушок об излишней болтливости, и хотя весомого подтверждения тому не нашлось, Камски вынес ему вкрадчивое и недвусмысленное предупреждение.       — Чудно.       Послышался лёгкий писк — включился проектор.       — Два месяца назад нами был проведён эксперимент по протоколу 2D-08 с целью выявления ступеней деградации от кровяного голодания. Проще говоря — как много времени потребуется нам с вами, чтобы превратиться в тех, кого мы уже можем встретить на улицах. Предположения?       Игра. Всё это напоминало Ричарду бессмысленную угадайку, но Камски всегда был поклонником подобных развлечений. Он с лёгкой улыбкой оглядел зал, выжидательно приподняв брови.       — Два месяца? — нерешительно протянула дама со строгой высокой причёской. — А после вы решили собрать нас тут. Разве нет?       Тонкая улыбка мистера Камски стала шире — и, кажется, удручённее. Он усмехнулся.       — Звучит логично, миссис Вебстер, но — увы. Потребовался всего один месяц.       Припечатанная фраза хлёстко ударила в воздухе и спровоцировала продолжительное молчание. Ричард нахмурился.       Это было втрое меньше, чем составленные ранее им прогнозы.       — Да, это гораздо быстрее, чем предполагали вы и ваши исследовательские группы, — словно бы прочитав мысли Ричарда, добавил он. — Поверьте, я был огорчён не меньше вашего. Оставшийся месяц ушёл на закрепление полученных результатов: ошибки, господа, быть не может.       Проектор щёлкнул. На экране появилось первое изображение — мужчина, на вид не старше человеческих тридцати пяти. Под напускным равнодушием в синих глазах таился страх.       — Первая неделя. Никаких существенных изменений. Всё интересное — дальше.       Щёлк.       — Вторая неделя, — продолжил пояснение Элайджа, с неуместным проблеском азарта в глазах вглядываясь в обезображенное лицо на фотографии. — Первые признаки — удлинение ушных раковин и покраснение радужки. Пациент становится рассеянным, наблюдается снижение активности головного мозга. Начинается выпадение голос.       Третий кадр — в камеру смотрит не человек и не вампир; уродец с глазами навыкате, удлинившимися носом и ушами, с оставшимися пучками волос на сморщенной голове. Лицо дряблое и обвисшее, но и это ещё не самое страшное. Самое страшное — взгляд. Взгляд, давно потерявший осмысленность.       Взгляд животного.       — К концу третьей недели пациент полностью потерял способность к адекватному мышлению и членораздельной речи. Угасают все эмоции, кроме страха и неконтролируемой агрессии. Модификации тела близятся к завершению. С этого момента процесс деградации можно считать необратимым.       Четвёртый кадр.       — Вот, что мы получаем в итоге, — он выдержал театрально-драматичную паузу, столь для себя характерную. — Это — то, чем мы станем, если в ближайшее время не найдём качественный аналог крови.       Ричард чувствовал на себе взгляды полдюжины пар глаз, но не обращал на них внимания. Взамен он смотрел на то, что ещё четыре недели назад имело разум и чувства. На то, что теперь было похоже на смятую пластилиновую фигурку, на раскромсанную и заново, но неправильно скроенную куклу. Уменьшившийся лысый череп смотрелся на контрасте с глазами-блюдцами гротескно, как и огромные уши, как и обрюзгшие губы, подбородок, щёки.       «Просто они чуть уродливее нашего».       — Помимо прочего, — вблизи послышались вкрадчивые, но чёткие шаги, — деграданты уже представляют серьёзную угрозу для населения. Пока что нам удаётся сдерживать их популяцию, но с каждым днём их становится всё больше. Мы вымираем.       Мы?       Ричард чувствовал, как клубок возмущения закопошился на уровне груди, зазудел, скребяще подбираясь к горлу, набрал силу. Он впился ногтями в кожу ладоней, направляя всё внимание на боль.       Отвлечься. Ему нужно отвлечься.       — Согласно последним данным, на Земле осталось около четырёх процентов людского населения. Вкупе с небольшими запасами банка крови, нам её хватит максимум на два месяца.       Около четырёх процентов. Сколько это от бывших некогда семи с половиной миллиардов? Ричард попытался высчитать пропорцию в уме, чтобы успокоиться, однако вместо этого перед прикрытыми глазами алыми всполохами вновь и вновь возникала одна-единственная мысль.       Геноцид.       Геноцид.       Геноцид.       Что же они натворили?       Мысль множилась, проникала вирусом в подкорку сознания, впивалась в голову когтями-щупальцами. Ричард почувствовал, как теряет контроль. Почувствовал, как теряется сам.       Он крепко зажмурился в тщетной попытке вернуть хладнокровие, как бы то иронично ни звучало.       — Мистер Декарт, с вами всё в порядке?       Голос — участливый, фальшиво-обеспокоенный. Ричарду кажется, что всё, что касается Элайджи Камски, отдаёт привкусом наигранности и бутафорства. Ричарду казалось и продолжает казаться, что всё это для Камски — одна сплошная и чертовски интересная игра.       Ричард медленно вдохнул и открыл глаза.       — Да, я в полном порядке, — ровно произнёс он.       — Очень на это надеюсь.       Камски говорил что-то ещё. Говорил много, раздавая указания в привычной манере — Декарт осознавал это постфактум и даже не пытался заставить себя прислушаться. Звуки доходили медленно, сливались в размытый гул, будто из-под океанной толщи. Перед глазами — алое марево. Перед глазами — вой сирен и грохот военных машин, что едут по шоссе и бездорожью, к заброшкам и лесополосе, оснащённые тепловизорами и радарами, чтобы охота завершилась удачно. Чтобы кровь последних (тысяч? сотен?) найденных выживших окропила чужие клыки и губы, позволила насытиться напоследок, прежде чем все они не деградируют до состояния животных и не сожрут друг друга.       Вот каково их будущее. Вот какова плата за долголетнюю жизнь и молодость. Что им до возможных двух сотен лет, если они все — и люди, и вампиры, — вымрут в ближайшие месяцы?       Но прежде всего, раньше всего — именно люди.       ...Когда Ричард чувствует цепкое касание пальцев к плечу, то крупно вздрагивает. Все присутствующие к тому моменту уже поднялись из-за стола и кивали в знак прощания — а кто-то и вовсе успел покинуть собрание. Комната опустела спустя минуту.       — Жду вас у себя в кабинете, — мурлыкает у самого уха Камски. — Хотелось бы переговорить лично. Не думаю, что вы слышали хоть что-нибудь из того, о чём я говорил в последние минуты. А мне это очень важно.       Ричард верит. И кивает.       Разработка аналога крови сейчас и вправду важна, как никогда прежде. Вот только времени — ресурса куда ценнее всякой крови, — у него недостаточно.       Кабинет Элайджи Камски просторен, мрачен и обставлен по минимуму, что странно, учитывая явную любовь владельца к роскоши. Впрочем, наверняка она могла проявляться не в покупке пестрящих безделушек, а в стоимости костюма и обставленной мебели.       И крови в его бокале. Директор Киберлайф имел пристрастие к четвёртой отрицательной, насколько Ричарду помнилось.       — Хотите? — тонко усмехнулся Элайжда, проследив за задумчивым взглядом, и вопрошающе качнул в руке бокалом.       — Нет, спасибо.       — Жаль. И ведь не впервые отказываетесь.       Элайджа насмешливо склонил голову набок, стремясь выцепить взгляд старательно отводимых глаз. Тщетно. Он вздохнул.       — Можете быть свободны, Хлоя.       Блондинка, что минутой назад принесла злополучный бокал на подносе, не забывая при этом очаровательно улыбаться гостю (клыки сверкнули в свете ламп) и — с добавлением какой-то особой, пикантной нотки — Камски, кивает и выходит из кабинета, осторожно прикрывая дверь.       И всё стихает.       — Вам жаль людей, — внезапно нарушает молчание Элайджа. Бьёт не вопросом — твёрдой уверенностью. Он болтнул жидкостью в бокале с лёгким пренебрежением, скучающе наблюдая, как оседает на стенках один из самых драгоценных ресурсов. Ричард не раз видел, как Камски оставлял недопитыми свои бокалы — кощунственная, почти что чудовищная в их время роскошь.       Камски тихо хмыкает своим мыслям и продолжает, будто и не было никакой заминки:       — Понимаю. Я тоже испытываю некий… дискомфорт. Из-за волнений. Но, Ричард, — он подвинулся в кресле чуть ближе, наблюдая за реакцией на звучание имени, — вам не кажется, что ваша жалость препятствует работе?       Ричард поднял тяжёлый взгляд.       — Что вы имеете в виду?       — Вы прекрасно поняли, о чём я.       Он нахмурился. «Не понимаю», говорили сведённые к переносице брови.       — Взять, к примеру, сегодняшний день, — продолжил Камски. — Я рад, что смог произвести на вас такое впечатление своим выступлением, но ведь вы отвлеклись от основной темы. Самой главной.       Прогорклый ком невыговоренного, отчаянно сдерживаемого до сей поры отчаяния стал медленно, но верно подступать к горлу — Ричард чувствовал. Потому что слова зазвучали чужим, неестественно низким и мрачным тембром. Скрывать осуждение почти не получалось:       — Речь идёт о вымирании вида, мистер Камски. И мы имеем к нему прямое отношение.       Он задумался: Элайджа назвал это жалостью, однако Ричард в том сомневался. Жалость — первая соседка сентиментальности. Чувство щемящее, но не отягчающее душу столь сильно, не скребущее нутро так. В нём же давно зрело что-то нездоровое, тёмное, бурлящее, давящее на рёбра и лёгкие, бьющее точно поддых. Оно разрасталось, тяжелело и уж точно не могло называться жалостью.       Ричард назвал бы его скорее чувством вины. Той вины, которую можно и не успеть искупить.       — Что ж, — Элайджа будто бы посерьёзнел с виду (неужели?). — В этом есть толика правды. Возможно, нам стоило умерить аппетит ещё с самого начала.       В легкомысленном «возможно» крылась вся причина их бед.       Налёт иронии вернулся даже быстрее, чем схлынул, и Камски усмехнулся в бокал, сделав глоток.       — Но что толку скорбеть об овцах, если скоро подохнут и волки?       Ричард дёрнулся, точно прошибленный током — жест не укрылся от них обоих.       — Что?       — О, прошу прощения, я не совсем верно выразился, — почти пропел Элайджа непринуждённым тоном, щурясь, однако, в некотором подобии довольства. Иногда Декарту казалось, что Камски нравится испытывать людей — ну хорошо, нелюдей — и впитывать их эмоции. Ещё реже Декарту чудилось, что больше всего Камски нравятся именно его, Ричарда, реакции, ведь их добиться труднее прочих. — Я лишь хотел сказать, что вымирание ожидает не только людей, если мы ничего не предпримем. Понимаете?       Ричард понимал. О, уж он-то понимал, как никто другой. Как тут не понять, когда каждое утро приходишь на работу и знаешь: если сегодняшний день окажется непродуктивным, то они на ещё один шаг приблизятся к катастрофе.       Камски перестал вглядываться в обманчиво-невозмутимое лицо. Он вдруг поднялся с кресла и прошёл к окнам. Щелчок пальцами — и проекция в тон серым стенам выключается, открывая вид на ночной Детройт. Город, полный огней, город, буквально возродившийся из пепла и праха; город, что из гибнущего превратился в процветающий, потому что именно здесь был открыт Киберлайф — первый и самый крупный фармацевтический центр… И банк крови по совместительству.       Быть может, им всем было обещано лишь одно воскрешение.       — Вы обязаны начать испытания заменителя, — раздался тихий, но неожиданно твёрдый голос. — Завтра же. И не задерживайтесь на животных.       — Но образцы ещё не прошли все провер...       — Боюсь, у нас больше нет на это времени.       Ричард взглянул в отражение окна, столкнувшись с ответным взглядом — холодным, решительным.       — А если быть точным, — Камски отошёл от окна и обернулся, — то у вас есть полтора месяца. Потом будет поздно что-либо предпринимать.       Шаг. Другой.       Как только Элайджа приблизился, Ричард поднялся с кресла — без тени благоговения, впрочем.       — Вы же хотите спасти своих людей, верно?