Ты мой космос

      Проснулась я не от ласкового солнышка, светящего мне в лицо — ага, щас! Питер, мать его, — меня разбудил занудный будильник. Выключив одним нажатием телефон, я перевернулась на спину, глупо уставившись в потолок.       Вчерашняя «тусовка» закончилась в тот же момент, как ушёл Дмитрий Александрович. В его словах слышался такой холод, что мне показалось, моё сердце невольно покрылось коркой лёгкого инея. Гулять дальше перехотелось, и я пошла домой, рассуждая, что творится с преподом. Что всё это значило? Почему первые минуты он милый и добрый, а потом стоит мне напомнить о формальности наших отношений — он меняется? Была бы я глупой девчонкой, подумала бы, что он влюбился в меня. Но нет, я не глупа. Он — друг моего брата, плюс ко всему, он — мой учитель, и тут я такая: «Здрасте, Дмитрий Александрович, а не влюбились ли вы в меня часом?».       Я провела рукой по волосам, встрепенув их. С какого это я, даже ещё не проснувшись, уже рассуждаю об астрономе? Ничего нет, и не надо ничего выдумывать в своей больной фантазии, Саша. Кивнув самой себе, я встала с тёплой кровати. Н-да, мой блок мне нравится всё больше и больше.       За всё время моей жизни с родителями, а после и с тётей, я всегда пыталась оградиться от общества, а, следовательно, и приятелей у меня не было. Сначала родители считали всех моих друзей недостойными моего внимания и, как они говорили, «не моего уровня». Позже, переехав к тётушке, я специально уходила от шумных компаний и не хотела заводить друзей. Единственный, наверное, человек, который был со мной всегда — это Артём, ему я доверяла во всём и всегда, и, поверьте, это было заслуженно. Ещё была парочка подруг, но они забыли обо мне сразу же, как я переехала. Но всё же моя лёгкая социофобия никуда не делась. Нет, я не боялась людей, я просто чувствовала себя не в своей тарелке в шумных компаниях. Н-да, а так и не скажешь обо мне в лице безбашенной гонщицы, но это другое. Мне сложно было найти человека, который бы разделял мои чувства и увлечения, конечно, кроме Артёма. Вот поэтому я и была рада отдельному блоку без соседей, вечно лезущих не в своё дело.       Минута и я уже одетая стояла перед зеркалом. Серый джемпер был заправлен в юбку клёш, доходящую мне чуть выше колен, и не длинная, и уж короткой не назовёшь. Я два раза провела расчёской по своим волосам, которые минутой ранее напоминали гнездо, и откинула их за спину. Через зеркало я увидела косуху, висящую на компьютерном стуле. Вчера так и не вернула её учителю. Куртка отдавала приятным теплом и запахом кофе, даже и не заметила, как взяла её в руки и вздохнула аромат. Быстро помотав головой, я скинула её на кровать, отметив про себя, что надо будет её отдать через брата.       Уже собиралась уходить, но благодаря тому, что я оглядела комнату перед тем, как выйти за дверь, увидела на столе распечатанный вчера реферат для астронома. И не надо попрекать меня совестью! Да, я знаю, я просрала два дня и не сделала ничего, — хотя, если быть честной, некоторые мысли были записаны в папке на ноуте — и все имеют полное право меня осуждать. Например, моя учительница из школы точно бы сказала: «Ну ты же отличница». О да, это коронная фраза, которая успела задолбать меня ещё в школьные суровые будни.       Кинув готовый доклад в рюкзак, я вышла из блока, закрыв за собой дверь на ключ. Люди, идущие мне на встречу по рекреации общаги, смотрели себе под ноги, угрюмо что-то обдумывая, сталкиваясь друг с другом, но продолжая идти по своим делам. Такой уж наш мир: всем насрать на всё и вся, кроме себя, разумеется. Все думают лишь о себе, заботясь о своих потребностях и желаниях, эгоистично — да, цинично — ещё бы. Совру, если скажу, что я не такая же, как это серое общество. Да, все мы стали такими и все мы будем такими, никуда от этого не деться. А кто сказал, что это неправильно? Кто сказал, что нужно преданно думать о своём окружении, заботясь о нём и не ожидая отдачи? Да, мои мысли покажутся бредовыми, многие воскликнут: «Как же так? Надо сохранить в себе человека!», и я сразу вам скажу: «Вы либо слишком наивны, либо же слишком глупы». Именно эта наивность поражает нас. Вначале — доверие и любовь ко всему, будь то человек, обманувший или обидевший вас, но потом, послушайте, потом ваша слепая преданность и наивность тает на глазах. Вас просто обманут настолько, что захочется всё забыть, вас просто бросят настолько, что захочется спрыгнуть с моста, но вы будете бороться, запрёте сердце на тысячи замков, спрячете ото всех и никому его не покажете, беспокоясь о повторении истории вашего взросления. Со мной это было, не хочу ставить всех под одну гребёнку, но со всеми это будет. Не стоит уходить с бурчанием: «Бред какой-то, что несёт эта девчонка?», дослушайте. Просто послушайте рассуждение такой глупой девчонки, возможно, ещё не знающей мир, но пережившей многое. Вот именно в этот переломный момент на сцену нашей жизни выходит такая простая штука, как любовь. Да обычная любовь, называемая многими и мною в том числе химической реакцией. Она склеит вас, соберёт по частицам, мелким крупицам, и вам по-настоящему повезёт, если она появится и вылечит вас. Мне не повезло настолько, не знаю, из-за того это, что я не верю в любовь, называя её химической реакцией или просто потому, что я не создана для всего этого, уж сильно потрёпана. И вот я теперь иду по улице с наушниками в ушах и руками в карманах, остерегаясь холода и рассуждая о бренности жизни и функции любви. С каких пор я стала философом?

***

      В аудитории было душно и жарко, когда я в неё зашла. Мои одногруппники тесно сидели на своих местах, что-то обсуждая, некоторые просто пялились в телефон. Двадцать первый век, мать его.       Выискав глазами фигуру Юли, я уже хотела отправиться к ней, но вот только чёрт меня дёрнул повернуться к столу Дмитрия Александровича. Ага, чёрт, просто повелитель Ада.       У учительского стола, оперевшись руками о его поверхность, стояла Лера, просто-таки рекламируя преподу свое декольте, и щебетала с ним о чем-то. Дмитрий Александрович с такой же милой и дебильной, по-моему мнению, улыбкой отвечал на её, как я поняла, вопросы. При этом складывалось ощущение, что его просто прижали к стенке, преграждая путь к отступлению. Но всё же этот, чёрт бы его побрал, преподаватель, мило общался с ней, заглядывая в глаза девушки. Лера же чуть на стену не лезла, но старалась обратить на себя внимание, что-то мне подсказывало, что не только общения она хотела. В сердце что-то предательски кольнуло, но я, не обращая на это внимание и гордо вздернув подбородок, прошествовала к столу.       — Здравствуйте, Дмитрий Александрович, — обратилась я к учителю с целью привлечь внимание. Нет, не подумайте, не как Лера, а для того, чтобы уже отдать этот долбанный реферат.       — О, Морозова, здравствуй, — посмотрев на меня, ответил парень, на губах появилась еле заметная улыбка, но мне показалось, что она была куда искренней, чем адресованная в сторону Леры. Девушка насупилась, понимая, что внимание её объекта явно отвлечено от её персоны. Хмыкнув, я достала из рюкзака свой доклад и положила его на стол, пододвинув к Дмитрию Александровичу. Тот удивлённо посмотрел на листы и взял их в руки. Бегло просмотрев их, он поднял взгляд на меня.       — Морозова, давай после пар, — произнёс астроном, протягивая мне мой же реферат. Лера громко цокнула, привлекая наше внимание.       — Дим, ну мы же вдвоём хотели побыть, — мило улыбнувшись, сказала она, снова наклоняясь к учителю и ещё сильнее раскрывая своё декольте. Было как-то через-чур смешно от её действий. Не уж то она не понимает, что ведёт себя сейчас, как шлюха?       — Да, Дмитрий Александрович, я, пожалуй, лучше завтра зайду, — «уж очень не хочется, чтобы вас изнасиловали прямо тут, а меня зарезали»,— хотелось добавить мне, но я прикусила язычок. Лера, прищурив глаза, улыбнулась, а препод бросил на меня холодный взгляд. Равнодушный, я бы сказала.       — Нет, Морозова. Я сказал, что после пар, значит, после пар, — отчеканил он, вставая со своего стула. Моя одногруппница громко фыркнула и с обидой посмотрела на учителя, но тот даже не обратил на неё внимания, впиваясь взглядом в меня. По спине пробежал холодный поток воздуха вперемешку с мурашками.       — Я — твой преподаватель, и ты будешь делать то, что я скажу, — чётко проговорил Дмитрий Александрович, не отрывая взгляда от меня. Его глаза стали ещё чернее, хотя я могла скинуть это на обстановку и его явную злость. Вот только злость из-за чего?       — Только пока вы мой преподаватель, — вполголоса сказала я, развернувшись и двинувшись к подруге, которая во все глаза смотрела на нас.       — До того момента, который я сочту нужным, — бросил он мне в спину. Да какого хера? Что это вообще значит?       Не подав виду, что его слова были услышаны, я села рядом с Юлей. Подруга в удивление подняла одну бровь, я отмахнулась от неё, давая понять, что разговаривать сейчас не хочу. Потом, не сейчас. Смысл рассказывать эту ситуацию?

***

      «Да, такова была моя участь с самого детства. Все читали на моем лице признаки дурных чувств, которых не было; но их предполагали — и они родились. Я был скромен — меня обвиняли в лукавстве: я стал скрытен. Я глубоко чувствовал добро и зло; никто меня не ласкал, все оскорбляли: я стал злопамятен; я был угрюм, — другие дети веселы и болтливы; я чувствовал себя выше их, — меня ставили ниже. Я сделался завистлив. Я был готов любить весь мир, — меня никто не понял: и я выучился ненавидеть. Моя бесцветная молодость протекала в борьбе с собой и светом; лучшие мои чувства, боясь насмешки, я хоронил в глубине сердца: они там и умерли. Я говорил правду — мне не верили: я начал обманывать; узнав хорошо свет и пружины общества, я стал искусен в науке жизни и видел, как другие без искусства счастливы, пользуясь даром — теми выгодами, которых я так неутомимо добивался. И тогда в груди моей родилось отчаяние — не то отчаяние, которое лечат дулом пистолета, но холодное, бессильное отчаяние, прикрытое любезностью и добродушной улыбкой. Я сделался нравственным калекой: одна половина души моей не существовала, она высохла, испарилась, умерла, я её отрезал и бросил…»       Да, когда я училась в девятом классе, помню, нас заставляли читать «Героя нашего времени». Я психовала, но была паинькой и безэмоционально штудировала произведение. А дело в том, что тогда я не понимала полного смысла этой книги, считала, что Печорин просто прогнулся под общество, что оно его сломало, подчинило себе. Сейчас, снова перечитав книгу, я понимаю, что многое, что нам давали изучать, было не по возрасту. Ну, разве может пятнадцатилетняя девчонка понять смысл такой книги? Нет, и сейчас я это поняла.       Ситуация стала мне понятна, нет уже того отвращения к Печорину, мало кто смог бы противостоять обществу и пойти по своим следам. Нас прогнули, нас рано или поздно прогнут, подчинят. Общество управляет нашими чувствами, нашими поступками, пусть не напрямую, а просто косвенно, но даже так ему это удаётся. Мнения людей управляет нами, мы хотим быть крутыми для других и из-за этого начинаем меняться. Меняются приоритеты, взгляды на жизнь, мысли, и хорошо, если бы они были истинны, но нет, они ложны, ведь это общество заставляет нас меняться, чтобы быть угодными для их круга общения. Мы перестаём мыслить индивидуально и превращаемся в стадо, глупое стадо, бегущее за своим пастухом, бегущее, возможно, на бойню, но нам всё равно, мы ведь идём вместе, массово. Но именно тогда, когда мы забиваем на мнение окружающих, освобождаемся от их оков, вот тогда наступает настоящая свобода. Только представьте: никто не управляет нашими действиями, мы не боимся осуждения со стороны, не пытаемся оправдать чьи-то ожидания, мы освобождаемся от общества, а вместе с ним избавляемся от оков.       Я повернула голову в сторону окна и усмехнулась. Кто бы подумал, что я буду философствовать, сидя на подоконнике универа с книгой Лермонтова. Что же это на меня нашло?       С ногами забравшись на тёплый, освещаемый солнышком подоконник, я ждала Дмитрия Александровича, конец учебного дня ведь. Всю пару астрономии меня прожигали чёрные глаза, но как только я смотрела на учителя, тот будто и не замечал меня. А, может, и правда не смотрел. Юля была удивлена моим поведением перед парой, интересовалась, почему я подходила к преподу, и что рядом с ним делала Лера. Говорить я ей ничего не стала, просто пожала плечами. Смысл что-то говорить? Про реферат она всё слышала, а сплетни про одногруппницу разносить не собираюсь.       — Морозова, а ты тут чего? — послышался голос у двери аудитории. Подняв взгляд, я встретилась с чёрными глазами Дмитрия Александровича. Забыл, что ли?       — Реферат, — просто ответила я, даже не думая слезть с подоконника, греясь в таких редких лучах солнца.       — Эм, да, прости, — замялся он, почесав затылок. Было видно, что действительно забыл.       — Ничего, — снова пожала я плечами, поворачиваясь к окну. Всё же такая хорошая погода, надо бы к Жеке съездить, а то и забыла братца-то.       — Что читаешь? — раздался мягкий баритон рядом со мной. Блин, зачем так близко-то? Астроном стоял буквально в шаге от меня и смотрел на книгу, которую я до сих пор держала в руках.       — Видите же, — усмехнулась я. Правда, он стоит близко и может прекрасно рассмотреть название книги.       — А я хотел услышать это от тебя, — тепло улыбнулся Дмитрий Александрович мне.       — Думаете, просто показательно держу книжку в руках, — подняв правую бровь, спросила я.       — И такое бывает, ради того, чтобы показаться кем-то другим на многое идут, — просто ответил он, садясь рядом со мной, с другой стороны подоконника. Наши глаза были на одном уровне, и мы, не отрываясь, смотрели друг на друга.       — А вы тему прямо под книгу выбрали, — улыбнулась я, прикрывая глаза, в надежде вобрать в себе всё тепло этого прекрасного солнца. Самое приятное в солнце Питера — это то, что когда оно показывается, то это равно какому-то празднику.       — Возможно, — уклончиво ответил он, с улыбкой смотря на меня.       — И всё же, нет смысла в этом произведении, — тихо сказала я, не поворачиваясь к Дмитрию Александровичу.       — Почему? Он же поднимает тут важные вопросы? — удивился учитель, смотря на меня. Я лишь пожала плечами и перевела взгляд на него.       — А смысл показывать ошибки людей? Думаете, кто-то их увидит, послушает и примет? Нет, люди как ломают головы, идя своим путём, так и будут ломать, никакое произведение этого не изменит. Сколько авторов выявляли ошибки своего поколения в книгах? И что? Вы видите перед собой идеальное общество? — спросила я, понимая, он не ответит потому, что нет такого. Нет идеальных людей. Нет и не будет.       — «Я взвешиваю, разбираю свои собственные страсти и поступки со строгим любопытством, но без участия. Во мне два человека: один живёт в полном смысле этого слова, другой — мыслит и судит его…» — процитировал он книгу, посмотрев прямо мне в глаза. Удивлена, не ожидала. — Нет, общество будет всегда таким, оно навряд ли изменится. Но вот разве мы должны подчиняться ему? Кто-то читает и видит смысл, а кто-то его тут и не найдёт, закроет книгу и уйдёт. Но тот, кто прочитал, начнёт искать истину в себе, копать и разбираться. Нет, общество не изменится, но твоё мировоззрение сможет поменяться без его участия, — заключил учитель. Он буквально продолжил пропавшую цепочку моих рассуждений, дополнил её, заполнил.       Я посмотрела на Дмитрия Александровича. Заглянула в его чёрные глаза в поисках какой-то насмешки, шутки. Нет, лишь мягкая улыбка понимания. Волосы растрёпаны, как, в принципе, и всегда; глаза смотрят с интересом, не скрывая того, что рассматривают меня; чёрный обычный пиджак на белую майку, придающий неформальность обстановке, синие потрепанные джинсы. Создаётся впечатление, будто я общаюсь со своим другом, сверстником, что-то типа Артёма, но сравнивать их почему-то не хочется. Они разные, и чувства у меня к ним разные. К Тёме —сестринские, дружественные, а к нему — непонятные, мутные, странные.       — Может, в аудиторию зайдём? — встряхнув головой, выбрасывая ненужные мысли, спрашиваю я.       — Нет, тут тепло, а там холод, — отмахнулся Дмитрий Александрович, протягивая мне раскрытую ладонь. Приподняв левую бровь, я подозрительно смотрела на руку, не понимая, чего он хочет. Учитель мягко улыбнулся, наблюдая за моим лицом и вскоре пояснил:       — Давай реферат, — усмехнулся он, шевеля пальцами на вытянутой руке. Я залезла в рюкзак — опять же, не слезая с подоконника, как и мой учитель — и достав из него листы, отдала их Дмитрию Александровичу. Тот мягко взял бумажки, соприкоснувшись со мной ладонью. По руке побежали мурашки, а пальцы будто ударило маленьким разрядом тока.       Учитель долго читал доклад с задумчивым лицом. Через пару минут подняв на меня глаза, опять улыбнулся и, не отдавая листы, сложил их в толстенькую трубочку.       — Интересно, нечего сказать, — расслабленно выдохнув, мне оставалось только радоваться тому, что астроном не заметил обмана. — Только один вопрос: с какого сайта скачано? — Лицо его не выдавало ни одной эмоции, кроме насмешки. Ну да, гордись, что разгадал подлянку, молодец, ага.       — Астрономия просто, — буркнула я. Смысл спорить? Всё равно прав. Учитель встал со своего места и подошёл близко ко мне. Да так близко, что я могла почувствовать его одеколон и запах кофе, такой приятный и тёплый.       — Знаешь, где прокололась? — спросил он, нависая надо мной.       — Нет, — помотала я головой, громко сглатывая. Зачем близко-то так, а?       — Вот тут, — учитель указал пальцем на участок текста, располагаясь так, что его лицо было в паре сантиметров от моего. Мы смотрели в одну точку текста, вот только маленький минус. Я какого-то фига ничего не могла понять и думала только о близости моего учителя и его запахе кофе. Ещё раз сглотнув, я кивнула, думая, что так он быстрее отойдёт от меня. Но не тут-то было. На тебе, Власова, это тебе за все твои грехи и за то, что ты атеист.       Учитель мягко щёлкнул меня по носу и отстранился, внимательно посмотрев на моё лицо. Мне кажется, или я увидела лёгкую улыбку?       — Я надеюсь, ты понимаешь, что переделаешь мне его? — мягким баритоном спросил меня астроном.       — Да, только можно мне чуть больше одного дня? — потупив взгляд, попросила его я. Знаю, в конец обнаглела, но мне не хватит одного дня для того, чтобы проделать большую работу.       — Ладно, только смотри, — сказал он тихо, наклоняясь ко мне. — Увижу на гонках, заберу и накажу, — мурашки побежали по коже от тёплого дыхания на шее. Бля, что происходит? Почему я ничего не могу сделать?       — Д-да, — заикаясь, чуть ли не пропищала я, сглатывая и чувствуя, как сердце бьётся о ребра.       — Смотри, — подмигнул он мне и, потрепав волосы, удалился в кабинет, вместе с моим рефератом.       Я сидела на этом злополучном подоконнике и смотрела в одну точку, рассуждая, что тут произошло, и по какой причине тут, собственно, это произошло.