Имаго

Недолгая дорога до аэропорта, затем самолет и конечный путь – от аэропорта на такси до дома, где мирно и тихо живет моя сестра, возможно, совсем ничего не подозревающая о существовании своего давно пропавшего без вести братца. Помнит ли она меня? Что если я в ее воспоминаниях так и остался всего лишь призраком из детства? Практически все образы, когда-то живущие в нашем далеком детстве, позже кажутся нам всего-навсего плодом нашего бурного воображения. Ведь ей тогда было всего три. Она была ребенком, не осознающим реальности происходящего. Имею ли я право, врываться, словно ураган, в ее жизнь, заявляться спустя столько лет на пороге ее дома, будто ничего не произошло? Что я скажу Мишель, когда она спросит, почему я оставил ее? Я готов сказать ей, что угодно, кроме правды, отравляющей меня самого. Машина на мгновение вдруг резко притормозила на светофоре, а я затылком весьма неприятно впечатался в спинку сиденья - неплохая встряска для того, чтобы я хотя бы на минуту соизволил вынырнуть из водоворота своих мыслей. Рядом со мной сидел провожатый, предоставленный Томом, за рулем – местный таксист. Я только сейчас заметил, как вспотели мои ладони, а костяшки пальцев слегка свело от легкой боли, понятно почему - я снова вцепился в ручку дверцы автомобиля, пока мусолил то, что не дает мне покоя. Мы почти подъехали, как мне в голову врезалось окончательное решение: неправильно это – появляться на пороге чужого дома вот так просто. Я почти уверен, Мишель живет не одна. Будет лучше, если я встречу ее у школы, посидим где-нибудь… - Остановитесь около ближайшего отеля, пожалуйста! Таксист понятливо кивнул, однако выдохнуть спокойно не получилось, на меня непонимающе уставилась пара чужих глаз, от этого взгляда моя душа машинально съежилась. - Я тебя вообще-то доставить должен по заданному адресу. Я пытался отыскать хоть какое-нибудь оправдание себе, не совсем ясно за что, благо светловолосый махнул равнодушно рукой, добавив: - А, хрен с тобой. Меня высадили около пятиэтажного здания, выглядевшего ничуть не хуже тех, мимо которых проносилось такси, вслед которому я смотрел до тех пор, пока не потерял из виду. Мне не верилось, что отныне, с этого самого мгновения моя жизнь в моих руках, моя жизнь принадлежит теперь мне, а не кому-то другому. Неужели я больше не марионетка? И такси более не вернется, из него не выпрыгнет злодей-сутенер и не посмеется мне зловеще в лицо, ехидно не заявит, что все это – всего лишь представление для наивного Билли, поверившего в чудо. Все, о чем я мечтал – лишиться кукловода, обрезать все нити и вдохнуть кислорода в легкие побольше, чтобы ощутить вкус неплесневелой жизни, настоящей жизни, которой живут миллионы других людей, не таких, как я, незапятнанных. Номер отеля оказался не таким плохим, каким я себе его мог представить, еще не зайдя сюда: односпальная кровать, стоящая у стены, ночник, небольших размеров телевизор, одна из стен увешана декоративными, крохотными зеркалами, на другой, практически у входа в уборную, висела большая картина с изображением утреннего пейзажа. Кстати говоря, она прикрывала уродливую дыру в стене, так что картина здесь не так уж и «не к месту», как мне показалось это изначально, лучше лицезреть прекрасный рассвет, нежели неприятную для глаз дыру. Когда-нибудь и я буду походить на эту несчастную стену: снаружи – красочный пейзаж, а внутри – черная пустота, которую не заполнишь ничем. Губы мои едва дрогнули в горькой улыбке, я невольно осветил тусклым светом еще одну горстку помятых воспоминаний. Со дна моей памяти всплыли моя давняя страсть к рисованию и причина, по которой я более даже думать не смел о том, к чему так прикипела душа. А ведь когда-то я буквально вожделел от одной только возможности прикоснуться к кистям, палитрам красок и к незабываемому разнообразию карандашей, что уж говорить о настоящем мольберте. Да, он у меня был, еще в самом детстве, его купил мне отец на мой день рождения. Позже я очутился в грязных лапах своего дяди, затем его дружков-сутенеров, но даже тогда я умудрялся изображать все, что попадалось мне на глаза, для этого мне не требовались краски, кисти, карандаши или же пастель, иногда я делал небольшие наброски углем, нацарапывал пейзажи по памяти металлической пряжкой ремня на обшарпанных серых стенах. Это все, что у меня было, пока я тонул в том дерьме, откуда выхода, как мне казалось, нет. Желание брать кисти в руки отбило напрочь, когда в один из тех вечеров, ублюдок, как он сказал, решил меня проучить – отымел меня кистями и карандашами, затем заставил меня сожрать специально купленную для этого «нравоучения» новую пачку акварели. Один из карандашей угодил мне в бедро, безусловно, это было сделано нарочно, иначе подстилка бы не усвоила свое. Я неосознанно провел ладонью по тому самому бедру и принялся стаскивать с себя одежду. Приму душ и попытаюсь уснуть, а завтра, наконец, отправлюсь к Мишель. Говорят, холодный душ прогоняет непрошеные мысли прочь, как бы не так. Не успел я встать под струи воды и закрыть глаза, я словно вновь оказался там, рядом с Томом, казалось он прижимает меня к стене, его сильные руки сдавливают мои ребра, а поцелуи беспощадным цунами обрушиваются на меня вновь и вновь. Под каким-то невесомым импульсом я поддался вперед, чтобы оставить на Томе хоть одно прикосновение губ, однако распахнул снова глаза, когда осознал, что под этим «порывом» я неосознанно выключил воду. Я до рези в сердце нуждаюсь в нем, он мне нужен и признаться в этом, даже самому себе, я смог лишь когда оказался за несколько километров от Тома. Быть с ним – значит навсегда остаться в том, из чего я так отчаянно желаю выкарабкаться. Вряд ли когда-нибудь я обрету четкую грань между прошлым и настоящим, их крепкие корни настолько сплелись, что стали единым целым. Невозможно оставить древо в живых, отсекая его половину от самых глубинных корней. Мне хотелось в голос кричать, выть о своих чувствах к Тому, чтобы он услышал меня, отозвался, я готов снова оказаться в проклятой каморке, в которой я провел первые недели в доме, лишь бы увидеть Тома вновь. Но что нужно ему? Я вдруг хрипло рассмеялся в ответ на возникший вопрос и прижал ладони к влажным уже от слез щекам. Ему нужен уж точно не ты, Билл. Не ты. Том прав, там мне нет места. Мое место – рядом с Мишель.