Hitting Rewind

POV Джейкоб - Что мне надо сделать? Дамблдор в портрете откинулся на кресло. И я вдруг понял, что сейчас последует – длинная и нудная лекция на те темы, которые просто обожают старики, делая из себя каких-то мудрецов. Если вы еще никогда не слышали этих лекций, то вам несказанно повезло. Этот глубокий голос, постоянные долгие паузы после каждых пары-трех слов, и такой взгляд на вас, словно вы какой-то пятилетний ребенок, который ничего не понимает... Брр. Мой вам совет: если дело несерьезное, никогда ни о чем не спрашивайте стариков, тем более стопятидесятилетних и покойных. Они самый короткий и ясный ответ на вопрос могут превратить в длинную, бессмысленную практически речь. - Любовь, мистер Блэк, самое прекрасное чувство на Земле... Добавлю к своему совету: если эту речь говорит именно Альбус Персиваль Вулфрик Брайан Дамблдор, и если она о любви, то тем более ни о чем его не спрашиваете. - ...это чувство способно на такое, что люди просто не могут себе представить, о чем люди даже не мечтают. Любовь, тем более если она такая крепкая, которую вызывает ваш вервольфовский импритинг... Вы, молодые, просто представить не можете себе ее силу. Она разбивает любые проклятия, любые заклинания, она вселяет надежду там, где ей и места быть не может. В конце любовь всегда побеждает... - Это, конечно, все очень интересно и так далее, но что мне надо сделать? На лице Эдварда, Беллы и Розали появились понимающие выражения. Ух ты, психопатка одобряет мои действия! Да этот день надо выделить красным кружком в календаре! Однако все остальные взглянули на меня с упреком, особенно Карлайл, Эсми и МакГонагалл. Ну и что мне будет от ваших взглядов, а? К черту вас всех. Вежливостью я никогда особо не отличался, и вообще, стану я церемониться с покойником, тем более тем, из-за которого я лишился Ренесми на восемнадцать лет, а сейчас она возможно еще свихнется! И все это на совести этого старого маразматика, будь он трижды еще раз убит. Черт, как же трудно на него злиться... Ненавижу тебя, Джаспер. Да, Эдвард, я знаю, что ты сейчас слушаешь мои мысли, передай потом своему братишке, что я его убью, хорошо? Нет? Надо оно мне! Убью его без предупреждения. Черт, и на него тоже трудно злиться... К черту вас всех. Или я уже посылал вас к черту? Ну, пошлю еще раз, мне-то что? - И еще: мы не молодые. – саркастично добавил я. – Мне и Белле почти сорок, а остальные кровососы те еще старики. И не надо так на меня глядеть, кровопийцы! Вы знаете, что это правда! Дамблдор сделал вид, что не услышал мое последнее замечание, и решил ответить на главный вопрос, чему я был рад. - Поцелуйте ее, – просто ответил Дамблдор. Я взорвался, но мой гнев тут же вновь утихнул. Джаспер, я уже говорил, что я тебя ненавижу? - Простите, что? – вклинилась в разговор Элис. - Он должен поцеловать ее, – перевел взгляд на Элис Дамблдор. Кажется, он даже не издевается. – Это вызовет у нее такое сильнейшее чувство, что она вспомнит все. На этот раз мне надо даже говорить ничего. Каллены сами все за меня скажут. В этот момент я их даже не ненавидел практически. - Вспомнит все? – спросил Эммет, и его в голосе был слышен неприкрытый сарказм. – Но она же все равно вспомнит все через два месяца. И свихнется. А какой нам прок от того, что она свихнется раньше на два месяца? Эммет, если бы ты не был парнем блондинистой психопатки, мы могли бы даже подружиться. И не надо так смотреть на меня, Эдвард, я серьезно говорю! Точнее думаю... Ай, к черту точность. - Я имею в виду, вспомнит все, мистер Каллен. Абсолютно все. Мы продолжали смотреть на него как на сумасшедшего, поэтому он возвел глаза к потолку, мол, «И почему мне попались такие редкостные тупицы?», но быстро взял себя в руки и пояснил: - Чтобы не нести ответственность, если что-то пойдет не так, и Грейнджер свихнется, я перед тем, как сделал ее Гермионой, удалил из ее памяти воспоминание, где я объяснил ей, что на ближайшие двадцать лет она станет Гермионой. То есть, она не вспомнит этого через два месяца. Поэтому и свихнется. Я же планировал удалить все ее воспоминания о «ложной» жизни, если можно так выразиться. А если мистер Блэк ее поцелует, то она вспомнит все, включая и то воспоминание, где я объяснил ей, что она ничего о «настоящей» жизни не вспомнит в ближайшие двадцать лет. К счастью, и Гермиона, и Ренесми, весьма умны, поэтому они, точнее она, сопоставит это воспоминание со всеми из ее двух жизней, и все поймет. Она поймет, что жизнь Ренесми Каллен – это ее настоящая жизнь, а жизнь Гермионы Грейнджер – ее временная жизнь. Она все поймет, – повторил Дамблдор. – Поэтому не свихнется. Разумеется, сначала у нее будет легкий, а если честнее, очень сильный шок, но максимум за два дня она поймет и смирится. Я не уверен, что до конца все понял – или я особым умом не блещу, или Дамблдор объяснять не умеет, или дело вообще такое запутанное, что его поймут только умнейшие из умнейших, коими я не являюсь. Однако мне хватило ума понять свою задачу – поцеловать Гермиону. И за два дня максимум она все вспомнит и вновь станет моей Ренесми. И уже только через два месяца еще и физически станет Ренесми, а что мне еще нужно для полного счастья? Я не понял, как это случится, и как она это вспомнит. Но главное, что случится. Главное, что вспомнит. Остальное неважно. Надо только поцеловать Гермиону. *** Что я и сделал после Рождества. Она охотно ответила на мой поцелуй. Почему-то я был уверен, что она ответит, хотя, судя по ее поведению раньше и тому, как она всячески этого избегала, я не должен был этого ожидать. Тем не менее, интуиция почти впервые в жизни меня не подвела, и Гермиона ответила на мой поцелуй. Я уже подумал было, что этот старый марзматик в очередной раз ошибся, как она застыла. Я открыл глаза, не прерывая поцелуй, и увидел, как остекленели ее шоколадно-карие глаза. Наверное, со стороны можно было подумать, что я целую невероятно реалистичную статую. Гермиона все не двигалась, шея у меня уже затекла от неудобного положения, но я не смел пошевелиться или оторвать свои губы от ее. Наверное, я тоже был похож на статую. Прошло не больше пятнадцати минут, пока она не очнулась от транса, однако эти пятнадцать минут показались мне вечностью. Я тут же прервал поцелуй, надеясь, что это не было ошибкой. Гермиона отшатнулась, и точно упала бы, если бы я ее не удержал. Ее глаза дико смотрели прямо вперед, дыхание участилось до невозможности, и дрожала она так, что мне не оставалось ничего, кроме как прижать ее к себе, однако она продолжала дрожать. Девушка обмякла в моих руках, моя рубашка в третий раз за день намокла, на этот раз из-за непонятно чем вызванными ее слезами. Она взвыла и схватилась за голову. Я попытался представить, какого сейчас ей, и не смог. Она продолжала то ли выть, то ли рыдать, а мне не оставалось ничего, кроме как пытаться справиться с чудовищным ощущением моей ничтожности («Именно я довел ее до такого состояния!») и беспомощности («А теперь еще не знаю, как ее успокоить»), поглаживать ее по голове и бесконечно лепетать: - Все в порядке, Гермиона. Все нормально. Ты не сошла с ума. Ты быстро со всем разберешься. Все нормально. Все в порядке, Гермиона... И так бормотал бы до бесконечности, если бы она не подняла глаза, из которых продолжали катиться слезы, и не взглянула мне в лицо. Ее взгляд даже почти перестал быть диким. Голос дрожал, однако в них была отчетливо слышна твердая уверенность. В перерывах между всхлипами она сказала: - Я не Гермиона.