Сюрприз на Рождество

      Ночь угасала медленно, нехотя, словно не желая отпускать праздник. Фейерверк отгремел, оставив после себя яркие впечатления. Гуляющие по улицам жители разошлись по домам, но каждый унёс в себе частицу того тёплого света, что зажигается только раз в году в Рождество. Улицы опустели, и только звёзды остались смотреть на заснеженный городок с высоты, где нет ни суеты, ни расставаний.       Альберт стоял у порога дома Биркиных, натягивая перчатки. Движения его были неторопливыми — он медлил, хотя никогда прежде не позволял себе этой роскоши. Пальцы задерживались на каждой пуговице, словно он пытался удержать само время, над которым никто не был властен.       Пушистик перебрался на плечо к Альберту и теперь сладко дремал, убаюканный теплом и сытным ужином.       — Спасибо, — сказал Вескер, глядя на Аннет и Уильяма. Голос его был тих, но в этой тишине слышалось больше, чем в любых громких словах. — Это был прекрасный вечер.       Он не добавил «в моей жизни», хотя мог бы. Потому что это была правда. Из всех вечеров, проведённых в лабораториях, на совещаниях, в пустых номерах дорогих отелей и роскошных особняках — этот, простой, домашний, с вкусной едой и говорящей игрушкой на плече, — стал самым запоминающимся. Самым душевным.       — Рождество — время сюрпризов, — тепло улыбнулась Аннет.       Альберт кивнул, соглашаясь.       Шерри подбежала и обняла Вескера за талию — порывисто, по-детски, не спрашивая разрешения. Альберт на секунду замер. Его редко обнимали. Почти никогда. Объятия были частью того мира, который он давно вычеркнул из своей жизни — мира прикосновений, доверия, незащищённости. Но сейчас он не отстранился. Вместо этого его рука сама поднялась и легла на макушку девочки, поглаживая мягкие светлые волосы.       — А теперь грустный миг расставания, — ответила Шерри, поднимая взгляд. Голос её дрогнул, и она быстро сморгнула непрошеную слезу, которая упрямо катилась по щеке, оставляя за собой солёный след. — Но так надо.       — Так надо, — эхом отозвался Альберт. Он понимал, что не сможет здесь остаться.       Девочка улыбнулась, отпустила его и отбежала к матери. Аннет обняла дочь, погладила по голове, и на секунду их фигуры почти слились в одну — тёплую, родную, такую недосягаемую для человека, который не знал, что такое любящая семья.       Вперед вышел Уильям. В руках у него была маленькая коробочка — красная, перевязанная золотой лентой, с аккуратным бантом.       — Это тебе, — сказал Биркин, протягивая подарок Вескеру. — Открыть сможешь потом, когда… когда вернёшься домой.       Альберт взял коробочку. Она оказалась лёгкой — почти невесомой — и неожиданно приятной на ощупь. Лента была шелковистой. Всё в этом маленьком сюрпризе намекало на то, что он сделан руками, знающими толк в чудесах.       — Что это? — спросил Альберт, вглядываясь в лицо друга. Ему хотелось запомнить каждую чёрточку, каждую морщинку, каждый блик в глазах. Потому что он знал — когда ночь закончится, они больше не увидятся. Никогда. Это знание лежало на сердце тяжёлым камнем, но Альберт не отводил взгляда. Он смотрел на Уильяма так, словно пытался впитать его образ в себя — навсегда. На ту бесконечность, что отделит эту ночь от всех остальных.       — Тебе понравится, — улыбнулся Уильям. Улыбка его была грустной, но в глазах горел тот самый огонь, который Альберт так ценил в друге — огонь увлеченного учёного, огонь человека, не сдающегося перед трудностями. — Обещаю.       — Спасибо, — поблагодарил Альберт.       Они пожали друг другу руки. Крепко, по-братски, глядя в глаза. Ладонь Уильяма была тёплой и живой — без той искусственной чопорности, которая отличала рукопожатия среди важных персон. В этом пожатии было всё: годы совместной работы в лабораториях, где рождались идеи, способные изменить мир; ночи, проведённые над расчётами; споры, переходящие в эмоции, а потом в хохот; боль утраты, когда Альберт стоял над телом друга и не верил своим глазам; радость этой единственной ночи, подаренной вопреки всему; и тихая, щемящая благодарность за то, что они вообще встретились в этой жизни — пусть даже на короткий миг.       — Прощай, Альберт, — сказал Биркин. Голос его дрогнул, и в этой дрожи прозвучало что-то такое, от чего сердце Вескера сжалось — не болью даже, а тоской. Той особенной тоской, которая бывает только при расставании навсегда. — Спасибо, что пришёл.       — Прощай, Уильям, — ответил Альберт, а потом добавил, и голос его окреп. — Если получится, я верну тебя. Обещаю.       Это было не пустое обещание. Это была клятва. Может быть, самая важная в его жизни.       — Тогда буду ждать, — кивнул на прощание Уильям. В его глазах зажглась надежда — та самая, ради которой стоило идти на всё и до конца.       Альберт разжал ладонь. И в тот же миг ощутил, как что-то неуловимо изменилось в воздухе. Будто сама ночь затаила дыхание, провожая его.       — Счастливого Рождества, — пожелал он всем — Аннет, Шерри, Уильяму, этому дому, этому городу, этой единственной волшебной ночи.       — И тебе, — ответили они почти беззвучно.       Альберт пошёл прочь, не оборачиваясь. Он знал — если обернётся, то увидит, как друг тает в воздухе. Или не увидит. Может, там, за спиной, всё ещё стоит семья Биркиных и машет ему вслед — три тени в свете уличных фонарей. Может, они уже исчезли — растворились в морозном воздухе, как иней на утреннем стекле. Может, их никогда и не было — кроме этой звездной и морозной ночи.       Снег скрипел под ногами — каждый шаг отзывался в тишине, как единственный звук во всей вселенной. Красная коробочка грела ладонь через перчатку — или это тепло шло изнутри, от самого сердца? Где-то вдалеке всё ещё играла музыка — та самая, рождественская, которая, казалось, звучала всю ночь напролёт, не смолкая ни на минуту. Сейчас она стала тише, почти неразличимой — будто сам ветер напевал её, провожая одинокого путника из рождественской сказки.       Альберт шёл медленно, хотя до дома было недалеко. Ему не хотелось заканчивать эту ночь. Не хотелось входить в пустой дом, где не горит камин, не пахнет пирогами и не будет Уилла. Но огни его убежища уже виднелись впереди — жёлтые квадраты окон, за которыми ждала обычная, привычная, такая знакомая пустота.       — Спасибо, — прошептал Альберт в темноту. Снежинки падали на его ресницы, таяли и стекали по щекам — или это были не снежинки? — Спасибо вам всем.       Он ускорил шаг. Потому что на воплощение цели, как всегда, было слишком мало времени.

***

      …Альберт открыл глаза.       Перед ним был пол. Дощатый, тёмный, знакомый. Камин почти догорел, лишь красные угли слабо мерцали в пепельной мгле, отбрасывая на стены причудливые тени, похожие на ветви деревьев или на чьи-то протянутые руки.       Альберт моргнул. Пошевелил онемевшей шеей, поднимая голову. Так и есть, он задремал в кресле, не раздеваясь — в свитере, в штанах, только ботинки снял. Плед, который лежал на диване, почему-то укрывал его до подбородка.       «Может быть, замерз во сне и накинул?», — предположил ученый и огляделся.       За окном выла метель — злая, аляскинская, без всякой рождественской ласки. Ветер бросал в стёкла горсти снега, и они звенели, как колокольчики — тревожно, агрессивно, не празднично. Наряженной ели в углу не было. Гирлянд на стенах — тоже. Только серые сумерки раннего утра и тусклый свет, пробивающийся сквозь заиндевевшие окна. Не было рождественской музыки — лишь тишина, которую нарушал вой непогоды.       «Сон. Конечно, это был сон. Ведь Рождество давно прошло, а перемещаться во времени можно только в сказках. В глупых, детских сказках, которые не имеют ничего общего с реальностью».       Учёный, материалист, скептик до мозга костей — он прекрасно знал, что говорящих плюшевых кроликов не существует. Эльфы не приходят убирать дом. Уильям Биркин мёртв уже несколько лет, и никакое Рождество не в силах это изменить.       Альберт ощутил, как внутри что-то сжалось — но не от холода. Он прогнал это чувство, как прогонял все чувства последние двадцать лет. Спрятал глубоко, туда, где даже сам себе не хотел признаваться в том, что ему… грустно.       Он сонно потёр лицо ладонями — щетина уже пробивалась, колола пальцы. Голова была тяжёлой, словно он и, правда, провёл бессонную ночь, полную приключений. Или просто устал с дороги и не смог выспаться в неудобной позе. Или переел той фастфудной дряни, которую приготовил на ужин — организму нужна нормальная еда, а не химия из пакетиков.       Он уже собирался встать, размять затекшие ноги, когда взгляд упал на пол.       Рядом с креслом стояла красная коробочка, перевязанная золотой лентой. С аккуратным бантом. Точно такая, какую он держал в руках… там. Во сне.       Альберт замер. Сердце забилось в волнении.       — Не может быть! — сказал он вслух удивленно. Голос прозвучал хрипло и глухо в тишине пустого дома, словно принадлежал не ему, а кому-то другому. — Этого… не может быть.       Он наклонился, и дрогнувшими руками взял подарок. Он был такой же лёгкий, как и во сне. Лента настоящая — шелковистая, скользящая между пальцами, с идеально завязанным бантом, какой мог сделать только тот, кто очень любит дарить подарки. Или тот, для кого подарок — последний.       Дрожащими пальцами — он не помнил, когда в последний раз его руки дрожали — Альберт потянул за ленточку. Бант распустился сам собой, будто ждал этого мгновения. Крышка откинулась с тихим щелчком, похожим на вздох.       Внутри на белой атласной подушечке лежала фотография. Чёрно-белая, с закруглёнными краями, какие печатали лет тридцать назад — в те времена, когда цифра была ещё фантастикой, а плёнку проявляли в тёмной комнате, пахнущей химикатами. На ней два молодых человека в лабораторных халатах стояли рядом, приобнявшись, и смотрели в камеру. Один — светловолосый, в чёрных очках, с лёгкой усмешкой на губах — уже тогда прятал глаза за тёмными стёклами, но в линии рта читалась та самая надменность, которая позже станет его визитной карточкой. Второй — русоволосый, в круглых очках с толстыми линзами, счастливо улыбающийся во весь рот — беззаботный, молодой, ещё не знающий, что его жизнь оборвётся так глупо и так рано. Альберт и Уильям. Какими они были — до всего. До вирусов, до смертей, до предательств. До того, как мир стал шахматной доской, а люди — пешками.       «Давно это было, — подумал Вескер, и мысль эта была горькой, как полынь. — Когда исследования только начинались и смерть казалась далёкой и победимой — всего лишь болезнью, которую можно вылечить, врагом, который под натиском научных методов сдастся. Которая не коснётся нас обоих… Но все оказалось куда сложнее»       Он потерял это фото много лет назад — в одном из переездов, в одном из бесконечных смен убежищ, когда спасался от тех, кто хотел его смерти. Потерял и жалел. Долго, по-глупому, по-человечески. А теперь фото снова было у него — такое же, как в памяти. Даже потёртости те же, даже пятнышко в правом углу, которое поставил когда-то давно Уильям, когда пил кофе над снимком.       «Удивительно. Невозможно. Невероятно», — билось в мыслях Альберта, боясь спугнуть наваждение.       Мужчина перевернул фотографию. На обратной стороне была надпись — мелким, аккуратным почерком Уильяма, тем самым, который он узнал бы из тысячи:       «Помни: ты не один. Даже когда кажется, что это не так. С Рождеством, старый друг. У.Б.»       Альберт сжал фотографию в руках. Пальцы дрожали. Не от холода — в доме было тепло, камин всё ещё дышал жаром, хотя дров он не подкладывал уже несколько часов, с тех самых пор, как заснул. Но тепло шло не из камина. Оно шло откуда-то изнутри — оттуда, где пряталось то, чего он так долго хоронил.       Вескер поднялся. Ноги слушались плохо, словно были ватными — или это земля уходила из-под ног? Он прошёл на кухню — может, выпить воды, прийти в себя, понять, что это чья-то глупая шутка? Или галлюцинация. Или последствие недосыпа.       И замер на пороге.       На столе, накрытый льняным полотенцем с вышитыми снежинками, лежал рождественский пирог — с вишней, с хрустящей золотистой корочкой, посыпанный сахарной пудрой, с запахом корицы и ванили — таким сильным, таким домашним, что перебивал даже затхлый запах нежилого дома.       Альберт медленно подошёл к столу — боясь спугнуть видение, боясь, что оно исчезнет, как исчезают миражи, когда к ним приближаешься. Потрогал пирог. Тёплый, будто только что из духовки, будто тот, кто его сготовил всё ещё стоял у плиты, вытирая руки о фартук и улыбаясь. Но рядом никого не было.       Он отщипнул маленький кусочек пирога от края, положил в рот. Вкус вишни, сладкой и чуть кисловатой, с ноткой ванили и корицы остался на языке. Тот самый вкус. Который был… во сне.       — Этого не может быть, — повторил Альберт, но голос его звучал неуверенно, потерянно — не как у человека, привыкшего всегда находить верный ответ. — Или я сам его сготовил?.. Купил? Но почему не помню этого?..       Он оглядел кухню. Рядом с пирогом лежала маленькая бумажка — сложенный треугольником листок, который он сразу заметил. Альберт развернул его. Почерк, похожий на детский, корявые буквы, но старательные, выведенные с любовью:       «От эльфов. Сладкого утра!»       Что-то не складывалось. Привычная логика — та, что спасала его в самых опасных ситуациях, та, что позволяла просчитывать ходы противников на десятки шагов вперёд и была стержнем в научных изысканиях — давала трещину. Медленно, неумолимо, как лёд на весенней реке.       Альберт вернулся в гостиную, осмотрел камин — дрова догорели, но кто-то явно подкладывал их ночью. Поленья были не те, что он приготовил вчера вечером — другие, более сухие, аккуратно расколотые. Рядом с каминной полкой стояла метла, которой он не пользовался с момента покупки дома. Он не собирался здесь жить постоянно. Но пол был чист — без пыли и сора.       — Что происходит? — прошептал он, глядя на эти взявшиеся из ниоткуда чудеса. — Кто… кто всё это сделал?       Ответа не было. Тишина дома нарушалась только воем ветра за окном — приглушённым, далёким, словно метель тоже уставала и просилась на покой — да редким потрескиванием углей в камине.       Альберт подбросил в камин несколько поленьев и в нем снова вспыхнуло пламя.       Взгляд мужчины упал на соседнее кресло. На нем лежала мягкая игрушка кролик, которая не подавала признаков жизни.       Альберт подошёл и взял Пушистика руку. Повертел — мягкий, приятный на ощупь, с аккуратными швами и доброй улыбкой из ниточек. Чёрные глазки-бусинки смотрели на него без всякого выражения — как и положено смотреть неживым предметам. Ничего необычного. Типичная фабричная игрушка, подарок из того самого каталога, который он вчера сжёг в камине.       Альберт посадил Пушистика обратно на кресло — аккуратно, бережно, чего никогда не делал с вещами, которые считал ненужными. Вспомнил из сна, как тот спорил с ним, сидел на плече, называл себя подарком Санты. Теперь бросить его в камин у мужчины не поднялась бы рука.       — Не ты же все это устроил, верно? — спросил мужчина у мягкой игрушки, но та ожидаемо не ответила. Только улыбалась своей нитяной улыбкой, загадочной и чуть насмешливой, будто знала что-то, чего не мог знать он.       Альберт подошёл к окну. Раздвинул шторы — плотные, тёмные, защищающие от чужих глаз. Сначала ничего не увидел — глаза привыкали к свету после полумрака комнаты. Но потом…       Утро уже вступало в свои права. Метель утихла. Солнце — низкое, зимнее, пробивалось сквозь морозные узоры на стекле, рассыпая по комнате лучи. Снег за окном искрился, слепил глаза, обещая морозный и ясный день — такой, когда хочется дышать полной грудью и улыбаться без причины.       Джип стоял на том же месте, где он его оставил — у тропинки, ведущей к дому. Но теперь машина была полностью покрыта инеем — причудливым, кружевным, сказочным. Каждая деталь, каждое зеркало, каждая ручка — всё было оплетено морозными узорами, словно художник несколько часов выводил свои замысловатые линии. На лобовом стекле, растопив пальцем иней, кто-то написал: «С Рождеством!» — и нарисовал маленькое сердечко. Аккуратное, ровное, похожее на то, что алело на груди у Пушистика.       Он отошёл от окна обескураженный — таким бывал редко. Поднял с подлокотника кресла красную коробочку, снова посмотрел на фотографию. Уильям улыбался ему с чёрно-белой бумаги — молодой, живой, беззаботный — и будил в груди болезненные воспоминания, которые Альберт так старательно прятал в самых дальних уголках памяти.       — Спасибо, — сказал Альберт вслух в пустую комнату. — Спасибо за этот подарок. За Рождество. За ужин.       В душе он надеялся, что Уильям услышит его. Даже если друг был всего лишь плодом его воображения. Даже если та ночь — всего лишь сон уставшего мозга. Даже если никакой магии не существует. Он надеялся. Впервые за долгие годы — просто надеялся. Без доказательств.       — Когда-нибудь я обязательно оживлю тебя, Уильям, — произнёс Альберт, глядя на фотографию. В его голосе не было сомнений — только уверенность и надежда. — Ведь я тоже волшебник, пусть и без магии. Наука — вот моё волшебство. И я найду способ. Я тебя верну.       Он провёл пальцем по фотографии — по лицам, по потёртостям на краях — ещё раз убеждаясь, что она настоящая. Что это не галлюцинация, не мираж, не игра воображения. Бумага шуршала под пальцами — настоящая, чуть пожелтевшая. Значит — реальная. Потом Альберт аккуратно положил коробочку на каминную полку — рядом с чёрными очками, которые так и не надел сегодня. Стекло блестело в утреннем свете, словно подмигивая. Но брать их не хотелось. Не сегодня. К тому же он все равно здесь один.       Он вспомнил свой сон — явь? — и то, как легко ему было без очков. Как смотрели на него люди — без опаски, без отвращения, без того налёта страха и брезгливости, к которому он привык за годы работы в корпорации. Как улыбались. Как Шерри обняла его — просто так, по порыву души. Как Аннет сказала: «Тебе идёт». И это было не заискивание, не лесть, не попытка угодить. Это было искренне.       Альберт прошёл на кухню. Поставил чайник, доставшийся вместе с домом от прошлых хозяев. Включил. Вода загудела, закипая — привычный, успокаивающий звук, который он слышал тысячи раз.       На миг он подумал, что пирог могли подкинуть недруги — чтобы отравить его, чтобы усыпить бдительность, чтобы нанести удар, когда он будет слаб и доверчив. Но потом отогнал эту мысль. Дверь была крепко заперта — на два замка, как всегда. Спал он обычно чутко — любое движение, любой скрип, любой посторонний звук будил его мгновенно. И всё же кто-то вошёл. Кто-то подложил дрова, кто-то прибрался, кто-то оставил пирог и подарок. Но не убил. Не сделал ничего дурного.       Почему?       Альберт не знал ответа. И это его немного тревожило. Он никогда не был доверчивым. Но сегодня довериться хотелось, не смотря ни на что.       Он налил кипяток в кружку — белую, простую, которую когда-то купил в местном магазине за бесценок. Достал с полки коробку с чаем — ту, которую когда-то приобрел вместе с консервами и крупами, на случай, если захочется чего-то, кроме растворимого кофе. Заварил. Сел за стол, напротив пирога, и отпил глоток.       Чай оказался мятным. Он не покупал мятного чая. Он вообще не любил мяту — предпочитал чёрный, крепкий, почти горький. Но сейчас во рту была мята — свежая, прохладная, с медовым послевкусием. Такая, какую заваривала Аннет в ту ночь — в доме, которого не существовало в этом поселке.       Вескер отломил кусок пирога — большой, почти с четверть — и попробовал. Тот был вкусный, ароматный, с хрустящей корочкой и нежной начинкой, дарящий вновь ощущение праздника — того самого, который мог быть только во сне.       — Я схожу с ума, — сказал Альберт, но улыбнулся. Улыбка вышла странной — кривоватой, непривычной, но искренней. — Но… я не против такого «безумия».       Пирог ароматно пах вишней. Фотография грела карман — он положил её туда, ближе к сердцу. В гостиной кто-то за ночь успел прибраться — теперь было чисто, уютно, тепло. На джипе кто-то нарисовал сердечко и поздравление, хотя Рождество давно прошло.       «Может быть, чудеса всё-таки существуют? — подумал Альберт, откусывая ещё кусок пирога. — Может быть, они не подчиняются законам физики, биологии или химии? Может быть, они там — за гранью, которую учёные пока не могут измерить, взвесить или описать формулами? Может быть, для того, чтобы чудо случилось, нужно просто… поверить?»       Он скептически усмехнулся и отбросил эту мысль, предпочитая снова оставаться реалистом.       Альберт посмотрел в окно, где солнце играло лучами в морозных узорах на стекле серебром. Где-то там, за этим узором, был мир, от которого он на время решил сбежать. Равнодушный, жестокий мир, в котором люди убивают друг друга за власть и деньги, где смерть ежечасно забирает жизни. Мир, в котором он сам был вынужден, порой, убивать. Но другого мира — лучше — попросту не существовало. Но перед ним была реальность, которую он не принимал и хотел изменить. Если получится — к лучшему.       Вескер перевел взгляд на пирог на столе, который не собирался исчезать. Вздохнул.       Сегодня мир показался Альберту чуть теплее, добрее. Чуть более… правильным.       — Ладно, — сказал мужчина, обращаясь к пустой комнате. — Вы меня убедили. Рождественские чудеса существуют.       Альберт улыбнулся, отпил чай и подумал: «Я заберу плюшевого кролика с собой. Будет олицетворять для меня Рождество — то самое, которое я здесь отметил, пусть и не совсем в реальности».       И сам удивился этой мысли, но не отогнал её.