Сюрприз на Рождество

      Альберт Вескер потеплее оделся, вышел на крыльцо домика и замер.       Мир преобразился, украшенный рождественским волшебством. Снег больше не казался враждебной стихией — он мягко искрился под луной, переливаясь миллионами кристальных граней. Воздух был холодным, но не колючим, а бодрящим. Вокруг витал сладковатый аромат, будто кто-то добавил в него каплю мятного сиропа или рядом была конфетная фабрика.       Его черный джип стоял у тропинки, полностью преображенный. Иней покрыл каждую деталь машины причудливыми узорами, словно художник-ювелир, вырисовывая морозные кружева. В свете уличных фонарей автомобиль напоминал хрустальную карету из той самой сказки, в которую Вескер никогда не верил.       — Красиво, — невольно вырвалось у ученого.       — А я что говорил! — Пушистик сидел на плече мужчины, поправляя свой красный колпачок. Его ушки радостно подрагивали в такт еле слышимой мелодии. — Рождество умеет преображать всё, до чего дотронется.       Поселок, еще несколько часов назад выглядевший уныло и сонно, теперь сиял. Каждый дом был украшен гирляндами, окна светились теплым желтым светом, а из труб поднимался ароматный дымок — камины работали на полную мощность. Но самым необычным было другое: люди. Они вышли на улицы семьями, парами, в одиночку и все улыбались. Мужчины в нарядных пальто, женщины в ярких шапках и варежках, дети в пуховиках, похожие на маленьких разноцветных пингвинов. У кого-то были рождественские костюмы и украшения поверх теплых вещей.       — С Рождеством! — помахал Альберту рукой прохожий в клетчатом шарфе.       — Счастливого Рождества! — отозвалась пожилая пара, держась за руки, когда Вескер спустился с крыльца и зашагал по улице.       — Прекрасного вечера! — крикнул мальчишка, проезжая мимо на санках, которую тащила лайка.       Альберт растерянно моргнул. К нему? Они обращались к нему? Угрюмому мужчине в черном, с неизменными очками даже в сумерках, с лицом, привыкшим не выражать эмоций?       — Они говорят с тобой, — шепнул Пушистик. — А ты?       — Что — я?       — Ответь им. Прояви вежливость.       Вескер заставил свои губы изогнуться в подобии улыбки. Получилось натянуто, неестественно. Как у робота, который только учится имитировать человеческие чувства.       — С Рождеством, — выдавил он первой прохожей паре из парня и девушки.       — Счастливого Рождества! — отозвались они хором в ответ и побежали по тропинке.       Женщина лет пятидесяти в пуховой кроличьей шапке остановилась и посмотрела на Альберта с такой теплотой, что ему стало не по себе.       — Какой у вас чудесный спутник, — улыбнулась она, заметив Пушистика. — Кролик? Просто прелесть!       — Почти живой, — поблагодарила игрушка. — Спасибо!       — Вы знакомы? — поинтересовался Вескер.       — Мы все знакомы в Рождество, — рассмеялась женщина и пошла дальше.       — Ничего не понимаю, — пробормотал Альберт, шагая по расчищенной тропинке, на которой снег под ногами приятно похрустывал. — Они ведут себя так, будто знают меня.       — Они ведут себя так со всеми, присмотрись, — загадочно ответил Пушистик. — Разве не приятно видеть приветливых людей на улице? Рождество стирает границы, Альберт. Даже те, которые ты сам выстроил.       — Какие еще границы?       — Между людьми. Между прошлым и настоящим. Между жизнью и… — кролик запнулся. — Пойдем к главной елке! Я слышу, Санта уже там.       Они шли по центральной улице, и с каждой минутой Вескер чувствовал себя все более неловко. Одновременно — странно и необъяснимо хорошо. Кто-то бы сказал на его месте: «Я ощутил себя ребенком». Но Альберт был серьезным ребенком, поэтому его детство не было беззаботным.       Кое-где Вескер замечал снующих то тут, то там озорных эльфов. Некоторые приветственно махали ему рукой.       Девочка лет семи в белом пуховике и в шапке с кошачьими ушками, подбежала к Вескеру и протянула леденец-рогульку ему в руку.       — Дядечка, с Рождеством! — пролепетала она и убежала к матери.       Альберт остался стоять с леденцом в руке — красным, полосатым, совершенно нелепым.       — Съешь, — посоветовал Пушистик. — Это тебе от чистого сердца. Не из корысти. Не из выгоды. Просто так.       Ученый повертел леденец, ожидая подвоха. Но конфета была обычной. Он осторожно лизнул. Клубника.       — Странно, — произнес он вслух и на миг улыбнулся. — Вкусно.       — Ты улыбнулся, — заметил Пушистик. — По-доброму. На одно очко Злому Вескеру меньше!       — Прекрати вести счет, — буркнул Альберт, но голос его лишился обычной жесткости.       Площадь перед зданием муниципалитета преобразилась до неузнаваемости. Посередине возвышалась огромная ель — не чета той, что стояла у него в гостиной. Эта была великаншей, уходящей макушкой в звездное небо. Гирлянды обвивали каждый ярус, игрушки разных размеров мерцали всеми цветами радуги, а на самой верхушке сияла золотая звезда, которая медленно вращалась и переливалась в такт музыке, которая разливалась по площади.       Под елкой стоял он. Санта Клаус. Одет был классически, как рисуют на картинках — красный кафтан и штаны, отороченные белым мехом и подпоясанные черным поясом. На голове такого же цвета шапка с помпоном.       — Настоящий, — шепнул Альберту Пушистик. — Не переодетый актер из торгового центра, не аниматор на детском празднике.       Санта был большой, добрый, с бородой, которая искрилась инеем, и глазами, в которых отражались все звезды этой рождественской ночи. Он сидел в резных санях — таких же настоящих, как и он сам, — и терпеливо выслушивал каждого, кто подходил к нему.       Очередь из желающих растянулась на сотню метров. Дети и взрослые собирались озвучить Санте свои тайные желания.       — Встанем? — спросил Пушистик.       — Это глупо, — отозвался Вескер, но ноги уже несли его к концу очереди. — Что я попрошу? Бессмертие? Власть над миром? У Санты? Это смешно. К тому же… я не верю в Санта Клауса.       — Но он перед тобой! Смотри! И может, ты попросишь у него что-то другое, — мягко сказал игрушечный кролик. — Что-то, чего ты на самом деле хочешь.       — Я не знаю, чего хочу на самом деле, — признался Альберт и удивился собственной честности. — Я так долго шел к целям Спенсера, что… забыл, какие были мои.       — Самое время вспомнить.       Очередь двигалась быстро. Слишком быстро, словно время ускорилось, чтобы Вескер успел. Вот до Санты оставалось двадцать человек. Пятнадцать. Десять.       Альберт вдруг почувствовал, как его сердце — то самое, которое он считал ледяным — забилось быстрее. Не от страха. От предвкушения.       — Следующий! — голос Санты звучал как перезвон колокольчиков.       Вескер сделал шаг вперед. И замер.       Из-за ели, обходя группу только что отошедших от Санты детей, вышел мужчина. Невысокий, с русыми волосами, в очках с толстыми линзами и теплом коричневом пальто. Он смеялся чему-то, поправляя шарф, а затем поднял голову и встретился взглядом с Альбертом. Улыбка застыла на его лице. Потом стала шире. Совершенно невозможно шире, до слез, до счастья, до неверия.       — Альберт? — его голос дрогнул. — Альберт, это… это правда ты? Здесь?..       Уильям Биркин стоял в трех метрах от него. Живой и невридимый. В своей обычной нелепой манере он теребил край шарфа. Тот самый Уильям, который…       — Ты умер, — выдохнул Вескер пораженно, не веря своим глазам. Слова упали в морозный воздух и повисли белыми облачками. — Я видел. Я держал…       — Знаю, — Уильям сделал шаг вперед и подошел к другу. — Знаю, Альберт. Но сегодня… сегодня Рождество. А Рождество — это время чудес. Даже для таких скептиков, как мы.       — Как… — Вескер не мог закончить фразу. Комок встал в горле. Впервые за много лет. Впервые с того самого дня, когда он нашел тело друга в лаборатории, залитое кровью. Впервые с тех пор, как поклялся себе никогда больше не привязываться ни к кому.       — Не знаю, — Уильям пожал плечами и подошел ближе. — Я просто… живу здесь. В стране Рождества. Я тоже шел к главной елке и увидел тебя. Удивился, но тебя трудно с кем-то перепутать.       Альберт поднял глаза на Санту. Тот сидел на санях, спокойный и мудрый, и лишь слегка кивнул. В его глазах плясали огоньки с рождественской елки.       — Альберт, — Уильям протянул руку. — Я так скучал, старый друг.       И Вескер, тот самый Вескер, который не верил в сказки, который презирал слабость и сентиментальность, который годами строил ледяную крепость вокруг своего сердца, — он шагнул вперед и сжал ладонь друга. Крепко. По-настоящему. Так, что побелели костяшки.       — Уильям, — только и сказал он. И в этом одном слове было всё: боль потери, горечь одиночества, годы молчания и надежда, которая никогда до конца не умирала, даже в маске из черствости. А потом они крепко обнялись.       — Альберт, я так рад тебя видеть, — прошептал Биркин.       Пушистик на плече тихо всхлипнул от чувств и уткнулся носом в воротник хозяина.       Потом друзья отстранились друг от друга.       — Ваша очередь, — мягко напомнил Санта, глядя на Альберта.       — Я не верю, — вырвалось у Вескера, а потом он смутился и добавил. — У меня только одно желание. Бессмертие. Для меня… — он оглядел очередь людей за спиной. — И людей. Всех.       Санта с горечью усмехнулся:       — Я могу исполнять малые чудеса, которые делают людей счастливее. Но, увы, такое фундаментальное желание воплотить не в моих силах. Но зато в силах твоих. Ты — тоже волшебник. Просто твои инструменты — не магия. Аальберт, а что бы ты хотел получить для радости здесь и сейчас?       Вескер посмотрел на Уильяма.       — Кажется, я уже получил, — ответил он Санте и вышел из очереди. — Пойдем, — Альберт потянул Уильяма за рукав. — Пойдем, прогуляемся. Нам нужно поговорить.       Они пошли по освещенной аллее, ведущей от площади к городскому парку. Снег скрипел под ногами. Люди обходили их, улыбаясь и желая счастливого Рождества. Удивительное дело — Альберт отвечал. Коротко, односложно, но отвечал. И на его лице играла — нет, не улыбка, но какое-то странное, давно забытое выражение покоя.       Пушистик перебрался на другое плечо Альберта и тихонько дремал, свернувшись калачиком.       — Как ты? — спросил Уильям, когда они вышли к катку.       Каток был великолепен. Залитый прямо посреди парка, он сверкал под луной, как гигантское зеркало. Вокруг были расставлены скамейки, висели ажурные фонарики, а над всем этим играла музыка — старая рождественская мелодия в исполнении скрипки. Взрослые и дети скользили по льду, смеялись, падали и снова вставали.       — Как я? — переспросил Вескер, останавливаясь у ограждения. Он долго смотрел на катающихся, прежде чем ответить. — Пусто. Внутри пусто, Уильям. После твоей… после того, что случилось.       — Спенсер, — не вопросом, утверждением произнес Биркин.       — Да. Он хотел меня сломать. Хотел, чтобы я понял: у меня нет ничего своего, кроме того, что он дает. Даже друзей.       — Но я был твоим другом.       — И поэтому тебя не стало, — голос Вескера дрогнул. Впервые он произносил эти слова вслух. Не в пустоту лаборатории, не в подушку по ночам, когда память была особенно безжалостна. А здесь, при свете звезд и фонариков, с живым Уильямом рядом. — Он убил тебя, чтобы я остался с ним. Чтобы меня ничто не отвлекало от выполнения его плана.       — Альберт, — Уильям положил руку на плечо друга. — Ты не остался с ним.       — Нет. Я сначала остался, чтобы подыграть, но потом ушел. Сделал вид, что подчиняюсь. Копил силы. Ждал момента. И однажды…       — Ты его убьешь? — голос Биркина был спокоен.       Вескер повернулся к нему. Впервые снял очки — здесь, при всех, под мерцанием рождественских огней. Его кошачьи глаза поблескивали алым, но в них не было хищного огня.       — Я не знаю, — сказал он. — Я так долго хотел этого. Планировал. Просчитывал каждый шаг. А сейчас…       — Что сейчас?       — Сейчас я стою здесь, на Рождество, с говорящим кроликом на плече, и не хочу об этом думать. Потому что… порой меня мучает совесть за то, что мы делали. Это все правильно, но…       — Но цена слишком велика, — добавил Биркин с горечью то, что ощущал его друг.       — Я бы сказал, что она оправдана в любое другое время. Но здесь, глядя на тебя живого, я промолчу.       — Ты меняешься, Альберт.       Тот ничего не ответил.       А Уильям рассмеялся. Громко, заразительно, совершенно не вписываясь в серьезный образ ученого, каким его помнил Вескер. И Альберт улыбнулся.       Они смотрели на каток. Маленькая девочка в синем комбинезоне неуверенно делала первые шаги по льду, держась за руки родителей. Ее смех разносился над парком, такой чистый и настоящий.       — У тебя есть кто-то? — спросил Уильям. — Семья. Дети.       — Нет. До сих пор нет… Я не хочу отвлекаться, да и все это — не для меня.       Вескер надел обратно очки. Больше по привычке, чем из необходимости.       — А если не думать о Спенсере? Если представить мир, где его нет, где ты волен выбирать сам. Что бы ты хотел?       Альберт задумался. Он, молча, наблюдал за катанием людей на льду.       — Наверное, — наконец сказал он. — Я бы хотел, чтобы кто-то был рядом, когда я возвращаюсь из лаборатории. Не коллеги, не подчиненные. А кто-то… свой.       — Это называется «близкий человек», — улыбнулся Уильям. — Я бы хотел, чтобы ты нашел такого и был счастлив.       — Я — самый главный циник в нашей лаборатории, и ты предлагаешь мне порассуждаешь об абстрактном счастье? — усмехнулся Вескер.       — Ну, почему об абстрактном? Вполне конкретном. Сегодня Рождество, Альберт. Рождество меняет всех, даже самых закоренелых циников, — Биркин показал на противоположный конец катка. — Смотри, Санта собирается улетать. И очередь рассосалась. Может, все-таки подойдешь? Что-то попросишь?       Альберт посмотрел туда, где еще недавно сидел Санта. Рядом у саней паслись северные олени. Сама фигура в красном все еще стояла под елкой — ждала.       — Пойдем, — вдруг решился Вескер. — Только побудь еще со мной сегодня. А то, вдруг, ты исчезнешь.       — Не исчезну, — твердо сказал Уильям. — Сегодня — точно не исчезну.       Они пошли обратно к елке, и Пушистик проснулся, довольно зажмурился и снова уткнулся носом в теплое плечо Альберта.       — Еще плюс один, — шепнул кролик. — Добрый Вескер набирает очки и лидирует. А ночь только начинается.       Альберт Вескер, глава секретных исследований корпорации «Амбрелла», гений и сверхчеловек, шел к Санта Клаусу, чтобы загадать желание. И он почувствовал — оно исполнится, даже в мире, полном боли и смерти. Потому что сегодня Рождество.       Альберт помнил, как подходил к Санте и что-то загадывал. Санта исполнил его желание, но когда Вескер отошел от елки, то не мог вспомнить что именно просил. Только на душе осталось теплое и светлое ощущение.       — Папа! — звонкий детский голос разрезал морозный воздух.       Альберт обернулся и увидел, как к ним бежит девочка лет десяти-одиннадцати, раскинув руки для объятий. Её светлые волосы развевались на ветру, румяные щеки светились счастьем, а глаза… глаза смотрели только на Уильяма. Он узнал ее.       — Шерри! — выдохнул Биркин радостно, выпустив плечо друга, и опустился на корточки, готовясь встретить дочь.       Девочка влетела в отцовские объятия с такой силой, что оба чуть не упали в сугроб. Она смеялась, обхватив шею Уильяма маленькими ручками в пушистых варежках.       — Ты тут! А мы с мамой тебя искали! — шептала она, уткнувшись носом ему в шею. — — Я здесь, Шерри, — голос Уильяма дрожал. — Я здесь, малышка. Просто встретил Альберта. Но куда же я от тебя денусь?       Следом за девочкой подошла женщина — Аннет Биркин. Альберт узнал её сразу, хотя прошло много лет. Она почти не изменилась, разве что в уголках глаз появились новые морщинки, да волосы стали чуть светлее. Или это лунный свет так играл?       — Здравствуй, Альберт, — сказала она, остановившись в шаге от него. В её голосе не было враждебности, хотя Вескер знал — она всегда относилась к нему настороженно. Слишком много секретов, слишком много опасности исходило от друга её мужа.       — Аннет, — кивнул он и, помедлив, добавил: — Рад тебя видеть.       — Правда? — она улыбнулась, и улыбка была искренней. — А я думала, вы не любите сюрпризы, мистер Вескер.       — Сегодня я готов сделать исключение, — ответил он, и почувствовал, что это чистая правда.       Шерри наконец отпустила отца и перевела взгляд на Альберта. С любопытством, без страха — девочка никогда его не боялась, в отличие от большинства взрослых.       — Дядя Альберт, — сказала она серьезно. — У тебя на плече кролик.       — Я — Пушистик! — оживилась игрушка, приподнимая уши. — Меня не все видят. Вы невнимательны, юная леди.       Шерри захлопала в ладоши и рассмеялась:       — Он говорящий! Самый настоящий говорящий кролик!       Пушистик открыл рот, чтобы снова поправить девочку, но передумал и лишь важно поправил колпачок.       — Шерри, — Аннет мягко взяла дочь за руку. — Мы хотели кое-что предложить.       — Да-да! — девочка запрыгала на месте. — Дядя Альберт, пойдемте с нами! Там, за парком, ледяная горка! Самая большая в городе! Мы всей семьей катались, а теперь вы тут, и можно снова покататься!       — А вы, мистер Вескер, — Аннет посмотрела на него с легкой усмешкой, — вы когда-нибудь катались с ледяной горки?       Альберт замялся. Ответ был очевиден: нет, конечно. Спенсер не одобрял «крестьянских забав». Если и были развлечения в детстве Вескера, то чинные, благородные, не предполагающие падений, шума и грязной одежды. А лучше — интеллектуальные.       — Соглашайся! — шепнул Пушистик Альберту в ухо. — Не будь букой. Подумаешь, горка. Боишься, что ли?       — Я ничего не боюсь, — холодно ответил Альберт, хотя внутри что-то екнуло, но не от страха, а от непривычного волнения. — Хорошо. Давайте посмотрим на вашу горку. И, Аннет, называй меня на «ты».       Они пошли через парк, освещенный гирляндами. Шерри бежала вперед, то и дело оборачиваясь, чтобы проверить, не отстали ли взрослые. Пушистик перебрался к девочке на плечо — они быстро нашли общий язык, и теперь игрушка что-то увлеченно рассказывала, размахивая лапками.       Уильям шел рядом с женой, их руки переплелись. Аннет что-то тихо говорила, муж кивал, иногда бросая взгляды на Альберта — благодарные, теплые, такие непривычные для него.       — Тебе здесь понравится, — заметил Уильям, когда они вышли на большую поляну.       Посередине возвышалась ледяная горка. Не какая-нибудь маленькая детская, а настоящая — метров пятнадцать в высоту, с тремя спусками разной крутизны, с подсветкой изнутри, от чего лед переливался голубым и сиреневым. Дети и взрослые с визгом скатывались вниз, некоторые на ледянках, некоторые на «таблетках», а самые смелые — просто на ногах.       — Впечатляет, — признал Альберт.       — А ты думал, — усмехнулся Уильям. — Сегодня же Рождество. — И ты предлагаешь мне…       — Предлагаю забыть, кто ты. Хотя бы на час. И просто получить удовольствие, — Биркин взял друга за рукав и потянул к лестнице.       — У нас нет ледянок, — запротестовал Вескер.       — А они и не нужны, — Шерри уже взбежала наверх и махала оттуда рукой. — Лед скользкий! Мы сами как ледянки!       — Если я сломаю шею, — начал Альберт.       — Не сломаешь, — перебил Уильям. — Ты же у нас сверхчеловек! Давай, старый друг. Ради Рождества.       — Скорее… ради нашей встречи.       Альберт посмотрел на горку. На сияющий лед. На смеющихся людей. На Уильяма, который смотрел на него с надеждой. На Аннет, которая не прятала улыбку и поднялась на горку вслед за дочкой. На Шерри и Пушистика, которые уже съехали вниз с визгом, а теперь лежали в сугробе, заливаясь смехом.       И Вескер сдался.       — Черт с вами, — сказал он, снимая очки и пряча их в карман. — Но если кто-нибудь узнает…       — Никто не узнает, — Уильям уже тащил его вверх по лестнице. — Альберт, здесь все анонимно.       Первый спуск был ужасен. Вескер не удержал равновесие, перевернулся на полпути и съехал на спине, под аплодисменты и хохот окружающих. Он лежал в сугробе, засыпанный снегом, чувствуя себя полным идиотом.       — Еще раз! — закричала Шерри, подбегая к нему. — У тебя получится, дядя Альберт! Только не бойся!       — Я не боюсь, — повторил Вескер, выбираясь из сугроба. Снег забился под воротник, холодными пальцами пробежал по спине. Это было… неожиданно приятно. — Просто я не привык.       — Привыкнешь, — пообещал Уильям, помогая ему подняться. — Пошли, я тебя научу.       Второй спуск был лучше. Третий — почти успешный. На четвертом Альберт поймал баланс и скатился стоя, ловко обогнув двух визжащих девчонок.       — Браво! — крикнула Аннет, хлопая в ладоши.       Пушистик, мокрый от снега, но счастливый, сидел на плече у Шерри и подбадривал всех вокруг.       Они катались больше часа. Взрослые дяди, руководители секретных лабораторий, гении и скептики, смеялись, как дети, съезжая с горки, падали в сугробы, бросались снежками и веселились.       Когда Аннет объявила, что пора заканчивать, Альберт почувствовал разочарование. Еще немного. Еще один спуск. Самый последний.       — Не кончайся, пожалуйста, — прошептал он, сам не зная, к кому обращается. К ночи? К празднику? К этому чувству, которое он не мог назвать?       — Не кончится, — ответил тихо Уильям, стоя рядом. — У нас еще есть время.       А потом Уильям пригласил Альберта к себе в гости на праздничный ужин. Вескер не смог отказаться.       Дом Биркиных стоял на окраине поселка, двухэтажный, с мансардой, уютно светящийся всеми окнами и украшенный гирляндами. Дорожка была расчищена, дверь была украшена венком из еловых веток и клюквы, а над крыльцом висела табличка с надписью «С Рождеством!», сделанная детскими руками, явно Шерри. Во дворе стояло два слепленных снеговика с носами-морковками и в красных шапках с помпоном.       — Проходите, — Аннет открыла дверь, и теплая волна ароматов ударила в лицо.       Альберт, который еще минуту назад был покрыт снегом, вдруг почувствовал себя… дома. Хотя это не его дом. Но пахло здесь так, как должно пахнуть в Рождество: корицей, имбирем, апельсинами, печеным мясом и хвоей.       — У нас тут просто семейный ужин, — пояснил Уильям, помогая снять пальто. — Без официальностей. И мы тебя приглашаем.       — Почту за честь, — ответил Вескер, разглядывая прихожую. — У вас тут очень красиво.       Альберт улыбнулся. Эта улыбка уже не была натянутой. Она получилась сама собой.       Гостиная Биркиных поражала уютом. Не роскошью — уютом. Диваны с мягкими пледами, на полу — пушистый ковер, на стенах — семейные фотографии: маленькая Шерри в младенчестве, Шерри на первом школьном звонке, Уильям и Аннет в день свадьбы, их родители… Ничего вычурного. Ничего показного. Просто жизнь. Простая, человеческая жизнь. Альберт когда-то давно был у них несколько раз в гостях, но не так много, как ему сейчас хотелось бы…       В углу стояла елка — меньше, чем на площади, но вся увешанная игрушками. Не дизайнерскими, не дорогими, много было самодельных, которых явно делали всей семьей — бумажные гирлянды, раскрашенные шишки, деревянные фигурки, сплетенные из бисера и тому подобное рукоделие.       — Садитесь к столу, — позвала Аннет. — Все готово.       Стол был большим. Аннет, похоже, готовила весь день — или два. Дубовая столешница ломилась от яств.       В центре стоял запеченный гусь — золотистый, с хрустящей корочкой, фаршированный яблоками и черносливом, истекающий ароматным соком. Рядом — большая фарфоровая миска с печеным картофелем, щедро сдобренным маслом. Дальше — овощное рагу, где морковь и брокколи перемежались с кусочками тыквы и сладкого перца. Еще дальше — домашние соленья, целых три вида: огурцы, помидоры, квашеная капуста с клюквой. Альберт насчитал восемь салатов: сельдь под шубой, оливье — настоящий, с перепелиными яйцами и говяжьим языком, мимоза, греческий, цезарь, винегрет, салат с крабовыми палочками и еще какой-то, которого он не знал, но пах тот божественно.       На отдельном блюде горкой лежали пирожные. Рядом — ватрушки и шарлотка с яблоками. Имбирные пряники в форме человечков на отдельной тарелке, которых Шерри, видимо, украшала сама — глазурь легла неровно, но от этого было только милее.       — Ты это все одна приготовила? — не удержался Вескер.       — Вместе со мной, — ответил Уильям. — Я тоже люблю готовить, когда не увлечен исследованиями.       — Садитесь, не стесняйтесь, — указала на стул гостю Аннет. — Уильям, помоги.       Биркин разливал по бокалам красное вино — сухое, с терпким ароматом. Альберт взял бокал, повертел в руках, наблюдая, как играет в гранях свет.       — За что пьем? — спросил Уильям.       — За Рождество, — ответила Аннет.       — За чудо, — добавила Шерри.       — За то, чтобы мы все были вместе, — сказал Пушистик, которого Шерри усадила на почетное место рядом со своей тарелкой.       Альберт посмотрел на эти лица — улыбающиеся, счастливые, живые. На Уильяма, который снова дышал. На Аннет, которая смотрела на мужа с такой любовью, что у Альберта защемило в груди. На Шерри, которая смеялась, рассказывая Пушистику что-то про школу. На игрушку, которая поддакивала и смеялась в ответ.       — За жизнь, — сказал он, поднимая бокал. — За то, чтобы она бесконечно продолжалась. Даже когда кажется, что все кончено.       Чокнулись. Выпили. Аннет положила Альберту на тарелку самый большой кусок гуся.       — Ешь, — сказала она просто. — Ты похудел.       Вескер хотел возразить, но не стал. Взял вилку и попробовал. Мясо таяло во рту, сочное, пряное, невероятно вкусное.       — Прекрасно получилось, — похвалил он искренне хозяев.       За ужином они говорили обо всем. Но не о работе, не о вирусах и обошлись без тяжелых тем. Только о пустяках — погоде, подготовке к празднику, о том, что Шерри хочет собаку, а Аннет — новый набор кастрюль. И, конечно, о воспоминаниях, которые оставляли приятный привкус. Уильям рассказал, как покупал подержанный автомобиль, который постоянно ломается. Шерри рассказывала про любимую учительницу, которая очень ее хвалит за успехи в учебе.       Пушистик вставлял свои замечания, иногда ехидные, иногда глубокомысленные, и все смеялись. Альберт тоже смеялся. Не сдерживаясь, не контролируя, не просчитывая, как это выглядит со стороны и как о нем подумаю другие, особенно приемный отец. Просто — смеялся. Потому что было смешно. А на душе — хорошо. И там — в груди, где он давно ничего не чувствовал — разливалось тепло. Не от вина. Не от огня в камине. А от чего-то другого.       — Как ты? — спросил Уильям, когда они остались вдвоем на пару минут. Аннет ушла отнести на кухню грязную посуду перед чаепитием. Шерри показывала Пушистику свои игрушки.       — Странно, — честно ответил Альберт. — Непривычно. Я никогда не думал, что так бывает.       — Что именно?       — Это, — Вескер обвел рукой комнату. — Семья. Уют. Когда люди просто сидят вместе, едят, разговаривают, смеются. Без цели. Без выгоды. Без плана. Просто — живут.       — Это и есть семья, Альберт, — Уильям положил руку ему на плечо. — Настоящая. Но, что я тебе скажу. Еще совсем не поздно найти близкого человека. И, знай, семья — не противовес работе и исследованиям. Посмотри на меня — я совместил.       — Да, у тебя получилось.       — И у тебя получится. Если захочешь.       — Если захочу, — задумчиво повторил Альберт.       А потом они пили чай с пирогом и с вареньем из облепихи. Съели почти все — и гуся, и салаты, и закуски. Шерри упросила открыть коробку с шоколадными конфетами, и Альберт, который не особо жаловал сладкое, съел три штуки подряд, сам не заметив, как. Пушистик объелся и теперь лежал на диване, прижимая лапки к животику и притворяясь, что сейчас лопнет.       — Это был прекрасный ужин! — сказал Пушистик трагическим шепотом. — Если я лопну, знайте — я был счастливым.       — Ты не лопнешь, — усмехнулась Шерри. — Ты игрушка.       — Ах, да, — Пушистик почесал ухо. — Забыл. Тогда я, пожалуй, съем еще один имбирный пряник.       Альберт смотрел на эту сцену и не мог сдержать улыбку — широкую, искреннюю, из души.       — Ты улыбаешься, — заметила Аннет, подходя к нему с чашкой чая.       — Привыкаю, — ответил он.       — Не переставай, — попросила она. — Тебе идет.       В полночь они вышли на крыльцо смотреть фейерверк. Городок залило разноцветными огнями, небо взрывалось пионами и хризантемами, снежинки кружились в свете салюта, как маленькие феи.       Шерри прижалась к отцу, тот обнял жену. Альберт стоял чуть в стороне, но чувствовал себя частью их семьи. Пушистик снова забрался ему на плечо.       — Ты счастлив? — спросила игрушка.       — Странный вопрос, — ответил Вескер.       — По-моему естественный. Я же вижу.       Альберт долго молчал. Смотрел на небо, на фейерверк, на семью Биркиных, которая была так близко и по-белому позавидовал им.       — Наверное, — сказал он наконец. — В данный миг — пожалуй.       — Именно для этого ты здесь, — Пушистик потерся щекой о его воротник. — Ты счастлив. И это самое главное.       Фейерверк гремел, рассыпался золотыми брызгами, угасал и вспыхивал снова. А Альберт Вескер, глава секретных исследований корпорации «Амбрелла», стоял на крыльце дома своих друзей и думал о том, что работа, великие идеи, бессмертие — это все важно. Но иногда нужно находить время на такие вечера, которые дарят искренний смех, тепло друзей и аромат пирогов. А еще ощущение, что ты не один и весь мир не против тебя.       Он потрогал карман, где лежали черные очки, и подумал — «Я так и забыл их надеть, но никто не обратил на мои иные глаза внимания».       — Спасибо, — сказал он тихо, не зная точно, кому адресованы эти слова. Уильяму? Аннет? Пушистику? Санте? Рождеству? Или просто — жизни, которая сегодня подарила ему чудо.       — Не за что, — ответил Пушистик. — Ты это заслужил, Альберт. Всегда заслуживал. Просто не знал об этом.       — Теперь знаю, — сказал мужчина и замер, осознав, что это и был самый главный подарок от Санты. Тот, который нельзя купить. Рождественский подарок для того, кто никогда не верил в Рождество.