-11 как личный рекорд

      Золото находилось лишь в виде мелкого крошева: вроде уже не песок, но еще и не самородки. Нельзя сказать, что старатели были довольны, они определенно рассчитывали на большее. Филипп собирал свою добычу в жестяную баночку из-под кофе — до сих пор у нее только дно стыдливо прикрылось. Филипп ясно понял, что с такими успехами на ремонт «Гелика» он не насобирает. У деда было намного больше: он своим допотопным амальгамным способом себе уже пол-литровую банку сообразил. У Степана оказался неплохой участок, его успехам, успехам абсолютного новичка, можно было только позавидовать.       У Ярослава ничего не выходило, да он особо себя и не утруждал: привык жить за спинами состоятельных родителей, которые и сослали сюда этого мажора на перевоспитание, на ручной труд, так сказать. Да только зря все оказалось: неподходящая методика вышла. Все это время Славик болтался сам по себе, дежурства по палатке исполнял спустя рукава, мыть земляное месиво ленился, да оно ему, по сути, и не нужно было. Поэтому юный халявщик решил улететь с первым же вертолетом, который должен был привезти провизию где-то к обеду.       А Родиону с самого утра неслыханно подфартило: он наткнулся на самый настоящий самородок величиной с куриное яйцо — немного корявый, похожий на голову змеи. Родион даже прослезился от счастья и тут же бросился к деду Макару, чтобы уточнить, действительно ли это золото.       — О-о-о! — важно протянул дед, сжимая самородок двумя пальцами. — Золото это. Дальше там же копай: такие штуки гнездами обычно кучкуются, где-то рядом будет еще. И песку в том же месте изрядно будет. Не нравится мне его форма. — Дед Макар задумчиво повертел причудливый самородок. — На башку полоза похож — не к добру.       — Золото не может быть не к добру. — Родион забрал у него свою находку. — Пойду-ка я и вправду как следует раскопаю это место. Авось меня там клад ожидает.       Клад ожидал: еще четыре самородка, немного поменьше, но все же внушающие уважение. Артель завистливо поглядывала на Родиона, а он весь сиял от счастья, словно крот зарывался в землю, нещадно дробя ее лопатой и киркой. Больше не нашлось ничего, но и то, что уже было, приятно грело душу, уютно спрятавшись в нагрудных карманах.       Сегодня все пошли обедать в палатку: все равно нужно было разгружать вертолет, которого с нетерпением ожидали, поэтому перекусывать прямо на рабочем месте смысла не оставалось.       Вольные старатели распределили добычу по своим нычкам и начали питаться, предвкушая вечернюю пьянку. Наркес в виде исключения позволил им шесть бутылок водки — за определенную плату, конечно. Поэтому мужики посмеивались и ожидали того самого вертолета, чтобы поскорее хотя бы в руках подержать вожделенную «беленькую».       И вот тут дед Макар предложил Родиону взвесить его прекрасную находку. У Макара были небольшие электронные весы, внешне напоминающие готовальню. Не килограммами на них, конечно, взвешивать можно было, но по мелочевке как раз выходило замечательно.       Родион полез в потайное место, но золота там не обнаружил, сам своим глазам не поверив — буквально час назад он сам их туда положил! Он еще раз все пересмотрел, поднял матрац, встряхнул подушку, похлопал себя по карманам и только потом уставился на сидевших за столом. Ух, сколько в этом взгляде было горечи и гнева!       В артели каждый знал, где чей схрон. В артели царили дисциплина и порядок — любое нарушение безоговорочно каралось дежурствами вне очереди, ну, а уж воровство было не просто недопустимо, а кощунственно в полном смысле этого слова.       — Я не брал, — первым подал голос Филипп, нарушая воцарившуюся звенящую тишину. Подозрения в нечистоте рук для него были подобны оскорблению. Он первым встал из-за стола и начал вытряхивать вещи из своего рюкзака, демонстрируя полное отсутствие посторонних предметов. Он вывернул карманы, снял китель и потряс им в воздухе. Сбросил под ноги постель — все остальные смотрели и краснели, ведь им предстояло сделать то же самое.       — С тобой все ясно. — Махнул рукой Родион. Он нервно и часто дышал, на лбу выступила испарина, уши-лопухи побагровели. — Крысу, крысу на груди пригрели! Это ж кто-то свой, из тех, кто в палатке! Падла!       Вслед за Филиппом мужики один за другим начали потрошить свои вещи. На кровати полетели белье и полотенца, сигареты и прочие атрибуты первой необходимости. Родион, сгорбившись, словно сыч, внимательно осмотрел пожитки каждого, кроме Ярослава.       Тот стоял возле своей койки со скрещенными на груди руками и насупленно зыркал из-под своих светлых бровей: его рюкзак был полностью собран, и он не имел ни малейшего желания его разбирать. Славик собирался свалить отсюда прямо сейчас, сразу, когда прилетит вертолет.       — Открывай! — с угрозой прорычал Родион.       — Нет, — нагло ответил Ярослав, — не хочу потом все снова укладывать.       — Открывай! — Родион подошел к нему почти вплотную. Слава поморщился от запаха его дешевых сигарет.       Ярослав не отвечал, пытаясь победить хотя бы в зрительной дуэли. Пауза затянулась. Нужно было что-то решать — послышался треск лопастей приближающегося вертолета. Ярослав метнулся было в сторону, но прыткий Глеб преградил ему дорогу:       — Ты отсюда не выйдешь, пока не повытряхиваешь все свое дерьмо из сумки!       — Слава! У нас есть правила и есть Главный, за которого ты тоже голосовал. — Дед Макар не стал стоять в стороне. — Открывай!       — Открывай! — забасил Степан. Он очень хотел побыстрее подойти к вертолету, потому что в вертолете прилетела водка, а ему уже очень давно не терпелось выпить.       Филипп тоже подошел поближе, он подбоченился, внимательно наблюдая за реакцией Ярослава, — эта реакция парню совершенно не понравилась.       Нижняя губа у Ярослава задергалась. Все против одного! Нет, так же абсолютно невозможно! Он со злостью и жгучим отчаянием дернул молнию, причем с такой силой, что отлетела собачка. В пекло этот хлам! Он брезгливо отбросил обломок и рванул обеими руками оскалившуюся пластиковыми зубцами пасть рюкзака.       Все застыли, как окаменевшие, когда рядом со скомканной грязной одеждой упало пять украденных самородков.       — Ах ты ж тварь гадливая! — Родион ухватил Славу за воротник и начал бешено трясти. — Ты украл! Ты нарушил правила!       Никто не вступился за Ярослава: его омерзительный поступок был достоин лишь порицания.       — Я, я… — Слава потупил взгляд. — Мне это не надо, это я предкам хотел доказать… доказать, что я на что-то способен… Простите меня! Я домой хочу! — Он вырвался из цепкой руки Родиона, выскочил из палатки, как ласточка из треклятой неволи: по кривой траектории, пошатываясь, но зато к цели — вертолет уже опустился на поляну, возле которой дежурили Наркес с Олегом.       Наркес держал руку козырьком, чтобы сходу определить, не его ли троюродный брат сейчас за штурвалом, а Олег тихо-мирно сидел на пенечке и занимался кропотливой работой: камнем забивал ржавый гвоздь в деревянную рейку. Выходило занятное оружие. Вот только гвоздь входил в дерево криво, приходилось рихтовать то с одного боку, то с другого.       Когда вся вольная артель успела собраться возле вертолета, Слава попытался рвануть сразу к пилоту, но тяжелая рука, легшая к нему на плечо и крепко сжавшая костяшку, вынудила остановиться.       — Ты куда, щенок, намылился? — зашептали обветренные губы Родиона. Вторая его рука легла на талию беглеца, скрываясь под тонкой куртенкой — со стороны всем показалось, что председатель артели просто-напросто убеждает строптивого юношу остаться. Он убеждал, а Слава ясно ощущал, как в бок уперся острый нож. В тот момент он осознал, что никуда не летит.       Пока мужчины быстро разбирали ящики, Олег, вытянув вперед ноги в кроссовках, выводил гвоздем на земле какие-то художества. Палка-рисовалка получилась чрезвычайно удобной: ручка длинная, а коготок вострехонек, опасный коготок царапал утоптанную землю.       Проходивший мимо Филипп с любопытством скосился на сомнительные разводы, а Олег, словив его взгляд, игриво подмигнул и кивнул на свое рукодельное изобретение. От этого взгляда и жестокой улыбки по позвоночнику Филиппа будто ледышки прокатились.       — Дед Макар, дед Макар! — Филипп в обнимку с ящиком догнал пожилого старателя уже у самого входа в палатку. — А этот Олег, он точно сын Наркеса и Зарины? У него же ведь типично русский интерфейс!       — Интер чего? — переспросил Макар, наморщив лоб и даже остановившись.       — Лицо, — со вздохом пояснил Филипп. — Ставь уже. Да вон туда, в угол. Главный сказал, что лучше в угол.       Все, что было пахучим и свежим, отнесли в дом: в палатке оставлять было опасно — вдруг медведь грешным делом в гости напросится леща копченого отведать.       — Мне Наркес ничего рассказывать не хочет. Он вообще очень сильно изменился, будто человека подменили. Угрюмый стал, замкнутый. То, что сын у него есть, это я знаю точно, но в глаза я его сроду не видал. Я ж не постоянно работал на этом прииске: здесь руду выгребли, на другой объект перебрались. А то, что он ртутью со мной поделился, так это еще не дружба, а услуга за процент.       Мимо, сгорбившись, прошел Глеб и увеличил пирамиду из ящиков еще на один элемент.       — Не в службу, а в дружбу, а не пошли бы вы потрудиться на благо нашей дружной организации? — съюродствовал он, тут же скрываясь из поля зрения.       — Главный сказал, что он контуженный, — продолжил Филипп, когда они с Макаром выходили из палатки.       — Осторожно! — Навстречу шел Степан. Его молодое здоровое лицо горело румянцем, а широкую богатырскую грудь буквально распирало от счастья. Еще бы: он бережно нес самую ценную тару! В ящике лежала водочка. Степан по-простецки улыбался и был в полной мере доволен собой, веселым днем и грядущей попойкой.       У Макара подвернулась нога, он чуть ли не налетел на здоровяка, хватая его за локоть. Бутылки жалобно звякнули.       — Аккуратнее! Мою прелесть расквасите! — гулко выкрикнул Степан и прошествовал дальше. За разбитую прелесть он вполне себе и в морду мог зарядить, чего уж там, дело это простое, это вам не золото копать.       — Все может быть, Филя, я не знаю, честно. Наркес мне не приятель, не сват и не брат, а мой бывший начальник, понимаешь? Летом двухтысячного ему сильно фартануло, золотишко вроде как обнаружилось. Зазнался маленько человек. Но, когда ему родственник место в районной администрации предлагал, он отказался. Странный он, скрытный. Ну и Зарина завсегда с ним, как жена декабриста.       — Странный, — повторил Филипп, делая очередной рейс в сторону вертолета.       Когда с разгрузкой было покончено, пилот уже сделал было движение в сторону вертолета, а вся бригада «ух» уже собралась уходить восвояси, он громко окликнул:       — Эй! А кто из вас Шорох?       У Филиппа по сердцу неприятно резануло: вот оно, началось.       — Ну, я. — Он остановился, опасаясь приближаться к мужчине.       — Тебе просили передать, что долг никто не отменял, что счетчик крутится конкретно.       Филипп сглотнул так шумно, что, казалось, этот звук услышали все.       — Чувак, походу, ты конкретно попал, — усмехнулся пилот — без злобы усмехнулся, и занял рабочее место.       — Плохо иметь долги. — Родион звонко цокнул зубом. — Сначала ты имеешь их, а потом они имеют тебя.       Филиппу стало страшно. За эти две недели он успел было подумать, что проблема с «Геликом» и его хозяином как-то там разрешилась без его, Филиппова, участия. Он ошибся, и от этого появилось желание напиться.       Было четыре часа, и работать уже не хотелось, душа требовала праздника. Родион дал добро, и артельщики с преогромным удовольствием начали накрывать на стол. Ко всеобщему удивлению бутылок оказалось не шесть, а двенадцать — радости мужиков не было предела. Наркес с Зариной, хоть и были приглашены, на сабантуе не появились, на здоровье сослались — красиво отмазались. А вот Олег «причастился»: просто с палкой наперевес подошел к столу, пожелал всем приятного аппетита, опрокинул в себя целый стакан, селедочкой занюхнул и не спеша, вразвалку, вышел из палатки.       И тут пьянка закипела. Все, кроме Ярослава, подоспели к угощению со своими кружками, радостно, с предвкушением долгожданного опьянения. Родион стоял на разливе, как самовар на изготовке, и щедро заливал алкоголь в эти самые кружки с остатками чайных следов на стенках. У Степана была самая большая тара, но никто не стал ему это предъявлять: до краев, так до краев.       Филипп, не поморщившись, сразу отпил половину — ну наконец-то, а то будто в секте все это время находился. Он и вообще никогда не прочь был выпить в хорошей компании, а сейчас вроде бы как собралось действительно неплохое общество.       Открыли шпроты — запах копченой рыбы разнесся по всей палатке. За столом послышалось хихиканье, а потом густой гогот: лица мужиков раскраснелись. Дед Макар, быстро захмелев, начал растапливать печку, аргументируя это тем, что вечером на такое уже никто не будет способен, и ночью они все непременно продрогнут.       Слава не участвовал в общем веселье. Он сидел на постели, не разуваясь, обхватив колени руками и терпеливо ожидая своей участи. Он понимал, что суд Линча непременно произойдет. Слава уже был согласен взять на себя вообще все дежурства, лишь бы его и пальцем не тронули. Не тронут ведь? Двадцать первый век, цивилизация, в конце концов! Ему, тепличной розе, было невдомек, что слово «цивилизация», жажда наживы и это место буквально самоликвидировали друг друга.       В обычном обществе живут по закону, в тюрьме — по понятиям, а здесь, в узком кругу людей, нужно было существовать по совести. Игры в избалованного ребенка, которому все доставалось по первому щелчку пальцев, остались там, в столице. Сейчас он должен был ответить за себя, за глупый поступок и наглую ложь.       Филипп быстро захмелел, водка его умиротворила. Словно на ухо шепнула: «Ты чего? Эй! Этот мужик очень далеко, ты вернешься еще не скоро. А за это время наверняка успеешь найти свой клад. Шорох, Ш-ш-шорох… все будет хорош-ш-шо…» Ему стало жарко. Он расстегнул далеко не свежую рубашку и начал обмахиваться ее полами. Щеки запылали румянцем.       Но жарко стало не только Филиппу.       — Бабу хочу! — Глеб стукнул по столу с такой силой, что из консервной банки плеснуло вонючее масло. Маленькие глазки его недобро блеснули. Если допустить на мгновение, что блеск и запах можно сравнить, да-да, сравнить абсолютно разные понятия, — чем черт не шутит! — то по своей омерзительности масляный блеск этих ставших похотливыми глаз был схож с отвратительным, тошнотворным благоуханием рыбы.       — Да где ж ты ее возьмешь, бабу-то? — подал голос Степан. — Баба тут одна и то жена начальника. И старая, — добавил он, сделав крупный глоток из кружки.       — А давайте сделаем свою, красивую и молодую. — Глеб заговорщически подмигнул куда-то в пустое пространство.       — Если что, я могу поддержать и подержать. — Родион будто и не захмелел, только взгляд стал угрюмым, тяжелым и угрожающим.       — Это как? — поинтересовался Степан.       — А так. — Родион обернулся к Ярославу, продолжавшему играть в молчанку. — Машка, а Машка! Готова за золотишко-то рассчитаться?       Жуткий смысл фразы крупными ядовитыми муравьями начал доходить — Слава в недоумении вытянул шею и раскрыл рот, не находя подходящего слова на это.       — Так, надо пойти кастрюлю помыть. — Дед Макар как-то очень поспешно поднялся из-за стола. Его чуть-чуть заштормило, но он собрался с силами и все-таки нашел выход на улицу. Он соврал: все кастрюли были чистыми.       — Да пошли вы! Пошли вы! — вскричал Славик, вскакивая с постели и тоже намереваясь сбежать.       Родион настолько ловко подставил подножку, что Слава тут же глупо и больно растянулся прямо возле стола. Он сильно ударился о землю подбородком, даже в ушах зашумело от удара.       — Лежать! — рявкнул Родион, седлая его и опытной рукой приставляя нож к нежному горлу.       — Что вы творите?! — Филипп еле приподнялся. Водка «дала» по большей части не в голову, а в ноги: чтобы не упасть, он ухватился за край так называемого стола — деревянный настил «поехал» на него, потому что одна из чурок, выполнявшая роль ножки, упала, как подкошенная. Филипп поднавалился всем телом, чтобы удержать столешницу — еще одна чурка пошатнулась.       Степан, сидящий с другой стороны, успел поддержать накрытую «поляну», а Глеб — поставить чурки на место.       — Я, пожалуй, тоже пойду, — грудным голосом произнес Степан. — Что-то замутило меня чуток.       — Чича! — Филипп преградил собой дорогу, раскинув в стороны руки. — Ты что?! Они же его…       — Филя! Помоги! — заскулил Славик, пытаясь приподнять голову — лезвие больно впилось в шею прямо под кадыком. Он едва не задохнулся от ужаса. Пот проступил на висках от жуткой перспективы стать «Машкой» ради чьей-то забавы.       — Пусть Главный решает. — Степан остался непоколебим, рукой-кувалдой отодвигая в сторону мельтешащего перед ним Филиппа, и вышел.       — Да чтоб тебя! — Филипп был возмущен до глубины души. Да, Родиона выбрали главой артели с тем, следил за порядком. Да, за воровство полагалось наказание, но ведь не такое! Ох, как же бешено колотилось его горячее сердце! Он ненавидел чрезмерную жестокость, всегда заступался за слабых: в школе, во дворе и в хабзе. Не раз он огребал от более сильного противника, огреб и сейчас, потеряв всякую бдительность, а заодно и Глеба из виду, рухнув от сильного удара по затылку. Перед глазами сразу все потемнело.       Глеб отбросил в сторону лопату. Хорошо, что еще череп не проломил: Филипп уж точно в рубашке родился.       — А-а-а, — застонал Ярослав, осознавая свою будущую роль, — Родион схватил его за волосы на макушке и приподнял голову с тем, чтобы хитрый воришка воочию убедился в том, что защитников у него больше не осталось.       — Бесит! — С ненавистью сплюнул Глеб, пихнув ногою бессознательное тело.       — Убери его отсюда. Тише, тише, — последние слова Родиона относились уже к извивающемуся под ним Ярославу — Родион никогда ничего не прощал, не простит и сейчас — пусть мажор падет так низко, как только возможно в этой ситуации.       Глеб был сильным мужчиной, несмотря на низкий рост и кажущуюся худобу. Сейчас ему всего хотелось быстрее: ублажить свою похоть и выбросить этого противного лохматого выскочку. Он перекинул через плечо моток веревки, подхватил Филиппа под мышки и потянул его к фонарному столбу.       Длинные ноги Филиппа безвольно волочились по дороге, задниками ботинок сминая поросль сочной молодой травы. Глеб пыхтел и тащил своего врага. Сказать по правде, пришлось ему тяжеловато, но ведь впереди маячила такая награда, а этот лупоглазый наглец мог все испортить!       Глеб опустил Филиппа на землю, прислонив его спиной к фонарному столбу, и, завернув костлявые руки назад, едва ли не выворачивая их из суставов, крепко-накрепко перевязал веревкой.       Глеб потрогал узел — вроде хороший — лупоглазый не должен был вырваться.       — Эй, — тихо позвал он Филиппа.       Тот не отреагировал и даже будто не дышал. Голова безвольно склонилась на бок, ноги несуразно растопырились в стороны, как у неуклюжей пластмассовой куклы.       — Зашиб! — одними губами прошептал Глеб. От этой мысли у него мигом в горле пересохло — видит бог, такого он не хотел.       Глеб прикоснулся заскорузлыми подушечками пальцев к жилке на шее и ничего не почувствовал: водка и адреналин с такой силой ударили по воспаленным мозгам, что ощутить биение чужой жизни он был не в состоянии. Оставалось одно самое верное средство — ведро воды, от всей души выплеснутое Филипу прямо в лицо, привело юношу в чувство. Если бы Глебу попалось ведро с помоями, он непременно вылил бы их вместе с желчью из мрачной души.       — Ах! — Филипп встрепенулся и тут же застонал — боль в суставах дала о себе знать. Взгляд его прояснился.        Обидчик присел перед ним на корточки и с видимым облегчением произнес:       — Не сдох, паразит. Вот и хорошо.       Филипп скосил глаза по мере возможности, провожая шагающую нетрезвым бодрячком фигуру.       Вечерело, и было совсем не жарко. Холодная вода стекала с волос, капая на и без того мокрую рубашку. Ткань прилипла к спине, как слизняк-паразит: и захочешь — не сбросишь. Штаны тоже были мокрыми, да и вообще пока глинистая земля не выпила, не подавившись, порцию прозрачного пойла, Филипп сидел в мерзкой жиже.       Узел за спиной был затянут на совесть — это доказывало, что совесть у Глеба все-таки была. Спина затекла безбожно — Филипп с горем пополам поменял положение: встал на колени, а потом кое-как все же поднялся на ноги. Заломленные руки, обнимающие столб, прошебуршили по дурно отесанному бревну, загоняя занозы прямо сквозь ткань рукавов — Филипп даже зашипел от боли.       А в это время от боли совсем не шипел, а громко кричал Ярослав. Филиппу было жутко вообразить, что сейчас происходило в палатке. Он хотел бы ладонями уши зажать, лишь бы не слышать жалобных стонов, криков и невнятных насмешек, он крепко-накрепко зажмурил глаза, почему-то решив, что теперь крики о помощи будут доходить до его слуха намного хуже.       Филипп не видел, как из тени дома появился человек с длинной палкой через плечо. Он шел к палатке, весело насвистывая себе под нос и носком кроссовки сбивая с пути попадавшиеся камни.       Когда Олег зашел вовнутрь, его взгляду предстала непривычная картина: Ярослав лежал на постели, животом прижимаясь к сбитому одеялу. Его ноги со сдернутыми штанами, согнутые в коленях, упирались в землю. Красивое лицо его побагровело от натуги. Он весь изошел на крик, но крик не помогал от насилия и злобы. Сзади к нему пристроился Глеб. Он был до непривычного сосредоточен: глаза словно остекленели, а из закушенной до боли губы текла кровь.       Кончить не получалось, и он досадовал на себя, на Машку, а заодно и на Филиппа: за то, что сбил весь боевой настрой.       Родион находился тут же. Костлявой коленкой он упирался Ярославу между лопаток, чтобы тот даже не помышлял о сопротивлении, и нервно курил. Губы его в перерывах между затяжками были крепко сжаты, руки дрожали — по всему было видно, что происходившая сцена не приносила ему ни малейшего удовольствия. Да его просто наизнанку выворачивало от этого. Но сегодня он принял решение наказать негодяя пусть и вот таким безобразным способом — назад дороги уже не было, и его коленке приходилось терпеть раздражающие толчки.       Олег повел светлыми бровями и покачал головой: мол, ей-ей, как нехорошо вы тут себя ведете.       Глеб заметил его и замер, продолжая держаться за обнаженные бедра Ярослава. Сам Ярослав, приоткрыв глаза, снова заголосил, а Родион смерил незваного гостя самым невозмутимым взглядом, на который был только способен.       Олег стиснул зубы и кулаки до хруста, еще чуть-чуть — и палка в его руках переломилась бы, но не стал вмешиваться: председатель артели вынес решение — это решение нужно было уважать, уважать даже в том случае, если бы Родион заставил Славу канцелярские кнопки глотать.       Олег налил себе водки в первую попавшуюся кружку, сделал пару глотков, поперхнулся и, закашлявшись, покинул место экзекуции.       Глеб со вздохом отстранился от Ярослава, понимая, что теперь уж точно ничего не получится. Ярослав зажал зубами одеяло, с трудом сдерживая рыдания, распиравшие грудь, а Родион, отступив от своей жертвы, растер недокуренную сигарету между ладоней — боли почему-то совсем не ощущалось.       Вечерело. Подул такой пронизывающий ветер, что Филипп даже начал дрожать от холода. С волос продолжала капать вода — Филипп тряхнул головой, заставляя мокрые пряди взметнуться в воздухе. Прозрачные брызги красиво разлетелись в разные стороны, будто осколки хрусталя.       Филипп не сразу заметил Олега, который приблизился бесшумно, словно рысь. Он стоял и разглядывал Филиппа, будто видел его впервые. Взглядом он зарывался в слипшиеся пряди, казавшиеся почти черными, прикасался к влажной коже, скользил по кромкам рубашки, открывающей вид на обнаженную грудь. Беззащитная поза, вынужденная, завораживала — в Сирии террористы на площадях тоже вот так людей оставляли и на столбах, и на крестах — Олег болезненно поморщился, но все же сумел загнать воспоминания в самый дальний угол.       — Чего смотришь? — голос Филиппа вывел его из задумчивого состояния.       Олег выглядел откровенно пугающе: любопытный липкий взгляд, поза уверенного в себе начальника взвода на построении солдат. Одно только похлопывание по ладони этой самой палки с торчащим гвоздем чего стоило. Филиппу стало страшно и неспроста, потому что Олег подступил ближе и коснулся палкой его плеча. Филипп вздрогнул и отвел голову в сторону, весь напрягаясь и беспокойно дыша.       Олег с удовольствием провел занозистым деревянным концом вдоль его шеи, любуясь изгибом хрящей. Гвоздь рыжим шипом опасно оскалился: одно неловкое движение — и на бархатной коже непременно остались бы кровавые следы.       Олег тяжело вздохнул: взгляд отведенных в сторону огромных глаз, такой несчастный и тревожный одновременно, заставил его сердце биться чаще. Филипп молчал, боясь одним неловким словом вывести из себя этого неадекватного молодого человека. Его колотило мелкой дрожью — это был уже не холод, а леденящий душу мандраж. Пугающая палка вновь вернулась к плечу и похлопала по нему:       — Встань на колени.       В ответ Филипп взглянул на своего мучителя с такой болью, что тот почувствовал легкую истому — желание подчинить себе симпатичного юношу сладкой волной накрыло его сознание.       Левый глаз Филиппа нервно задергался. Очевидно, помощи ждать было неоткуда: в палатке все были заняты друг другом, дед Макар уж точно не стал бы связываться, а Степан очень шумно колол дрова где-то неподалеку — стук топора был отчетливо слышен.       В его недвусмысленном положении было себе дороже следовать правилам хозяина положения, поэтому Филипп медленно опустился на колени, опустился снова на мокрую траву, прямо в грязь, с опаской поглядывая на Олега исподлобья.       Царапающий кончик палки отогнул в сторону мокрую ткань, обнажая сосок, едва ощутимо прошелся по нему, а затем спустился к трепещущему животу, очень медленно, оставляя саднящее чувство на коже.       — Не бойся, — предупреждающе произнес Олег, отодвигая рубашку с другой стороны, — и не дергайся. — Он неторопливо провел деревяшкой по острой ключице. — Доверься мне. — Филипп замер, опасаясь даже дышать: лишь бы не гвоздем, лишь бы только не гвоздем! — Вот так, ты должен мне доверять.       Палка коснулась второго затвердевшего соска, очень бережно сделала несколько кругов по его ореолу и поползла по ребрам, по черной дорожке живота прямо к линии ремня. Олег даже губу закусил от удовольствия: настолько ему нравились все эти манипуляции.       — Ответь, ты д-д-доверяешь мне? — Он резко убрал палку в сторону и, склонившись, ухватил Филиппа за подбородок, заставляя их взгляды встретиться.       — Доверяю, — хрипло прошептал тот, мысленно моля бога о том, чтобы хоть кто-нибудь вмешался, чтобы появился любой человек и отвлек этого контуженного отморозка.       Олег резко отстранился: прямо по дорожке торопливо шагал Степан, сжимая в руке остро отточенный топор. Терпение мужчины иссякло, и он шел прекращать весь этот беспредел.       — За тобой идут. — Олег кивнул в сторону Степана, а пока Филипп, сидящий спиною к дорожке, изворачивал шею в указанном направлении, Олега уже и след простыл.       Степан выглядел сурово и раздраженно. Брови его почти сошлись у переносицы, а мясистые ноздри раздувались от гнева: он все же сходил в палатку на разборки, но разборок там уже не было — Родион с Глебом продолжали «квасить» и играли в карты, а Ярослав молча лежал на своей постели, спрятав голову под подушку. Тогда Степан направился к Филиппу — с этим кошмаром нужно было заканчивать.       — Ну, наконец-то! — с облегчением простонал Филипп, когда лезвие топора на раз-два расправилось с нейлоновой веревкой. — Тут этот больной приходил, гвоздем угрожал.       Степан помог ему подняться. Ноги и руки затекли, а тело продолжала бить мелкая дрожь: Филипп совсем продрог на этой голгофе.       — Что там? — Кивком головы он указал на палатку.       — Ничего. — Степан брезгливо сплюнул. — Пойдем, переоденешься.       Ночью Филипп спал очень плохо, голова раскалывалась от дикой боли, его сильно знобило, и под утро он ясно понял, что заболел. Он был весь в поту, и из-под одеяла вылезать совсем не хотелось. Он снова спал в линзах, и уже начало резать глаза. Филипп и до обеда бы так пролежал, если бы дед Макар не забежал бы в палатку с диким криком:       — Славик повесился!