-11 как личный рекорд

      Филипп еще никогда не видел более жалкого зрелища: Ярослав и при жизни был невысоким, а сейчас болтался на веревке, словно какой-то подросток. Ручки и ножки плетьми повисли, длинная челка упала на глаза, и ее колыхал свежий утренний ветерок.       Вся артель собралась возле турника, не зная, что нужно делать. Зарина причитала навзрыд и заламывала руки, из ее черной куксы шпильки торчали в разные стороны, и несуразная прическа походила на ежа. Наркес сразу вспотел, как только увидел мертвое тело. Он почти всю свою сознательную жизнь провел здесь, на прииске, и за всю бытность самоубийств еще не случалось. Быстро перебирая короткими ногами, он бросился к дому, чтобы вызвать полицию по спутниковому телефону.       — Довели человека, — сквозь зубную дрожь проговорил Филипп, обхватив себя руками: его чертовски знобило, а суставы выкручивало просто неимоверно. — Мрази.       Никто не ответил, причем каждый прятал взгляд где только мог, потому что чувствовал за собой львиную долю вины.       Такое случается в жизни: вроде бы ничего не делал, а беда стряслась именно по этой самой причине, по причине бездействия и элементарной трусости.       Один только Олег смотрел спокойно, Нет, ему было, бесспорно, жалко этого мальчишку, но на войне он такого насмотрелся, что мертвец на турнике не особо зацепил его за живое. Точнее, немного зацепил, потому что теперь заниматься на этом турнике не очень-то хотелось.       — А-а-а! — раздался крик со стороны дома. — Это саботаж!       Все обернулись — Наркес спешил, прихрамывая на правую ногу, очевидно подвернув ее впопыхах, и держал какие-то обломки.       Филипп присмотрелся и понял, что в руках у него был разбитый спутниковый телефон — единственное средство связи в этих горах. Аппарат никоим образом не мог случайно разбиться, по нему явно кто-то изо всей силы ногой саданул.       — Еще полчаса назад, полчаса назад он был целым! — надрывался Наркес, потрясая растрескавшимся пластиком. — Я прибежал сюда на крики, а в это время его кто-то разбил! Кто это сделал, я вас спрашиваю?! — его голос стал высоким и визгливым.       Ему никто не ответил, но выходило, что кто-то очень не хотел встречи с полицией.       — Я сам отвезу труп в поселок. — Наркес решительно отбросил ошметки телефона в сторону. — У меня труп! Труп, вашу мать! Снимите его кто-нибудь ради Аллаха!       Олег и Степан вышли исполнять приказ. Олег обхватил мертвеца за туловище, а Степан топором перерубил веревку. Со вчерашнего дня он со своим оружием больше не расставался, как следует наточил его — таким лезвием можно было побриться — и на всякий случай носил за поясом.       Когда с веревкой было покончено, Олег без труда перекинул худощавое тельце через плечо и пошел в сторону гаража. Печальная процессия, состоявшая из поредевших рядов свободной артели и Зарины-плакальщицы, замыкающей шествие, потянулась в сторону единственного автотранспорта.       Филипп вначале решил, что Ярослав не сам повесился, а ему помогли — мутные с конкретного бодуна физиономии Родиона и Глеба показались ему подозрительными. Но кому он был нужен, этот юный мажор? Мужикам было бы глупо после вчерашнего так себя подставлять. Нет, точно он сам это сделал — и вел себя по жизни непорядочно, и умер по-дурацки.       «Нива Рысь» в камуфляжном исполнении сразу заинтересовала Филиппа. А еще больше его заинтересовало то, что машина не заводилась, как Наркес ни старался. Олег уже успел водрузить мертвеца на заднее сиденье, а мотор все еще не подавал никаких признаков жизни.        — А-а-а! — взревел Наркес, изо всех сил ударяя ладонями по оплетке руля. — Проклятье!       — Дайте, я посмотрю. — Филипп выступил вперед. Уж кто-кто, а он здесь точно в автомобилях разбирался лучше остальных.       Он открыл крышку капота и сразу все понял: предохранительный клапан был снят — кто-то очень и очень не хотел, чтобы сюда нагрянула полиция, кто-то снял эту маленькую запчасть, без которой нельзя было тронуться с места, и тихо злорадствовал, прикрываясь лживой личиной мнимого сочувствия и испуга.       — Мы здесь изолированы! — эмоции Наркеса хлестали через край. Он выскочил из машины и что было силы пихнул ее в широкое колесо. — Вертолет прилетит только через две недели! Что я две недели буду делать с мертвецом?!       — Спустите его в подвал, там прохладно, — ляпнул Степан, не подумав.       — Чего? — истерично встряла Зарина. — Висельника в дом? Ни за что! Уж лучше его закопайте или здесь, в гараже, оставьте!       — П-п-прикопать на две недели? — тут уж и Олег не выдержал, он упер руки в бока и бешено зыркнул бесцветными глазами. — А п-п-потом раскоп-п-пать? Ты что, издеваешься?!       А пока тянулись семейные разборки, председатель артели молчал. Он понимал, что все то, что сейчас происходило, было по его вине: ну не нужны были радикальные меры, следовало Глеба с его проблемами послать куда подальше, а Ярославу просто по морде настучать. А он, глава свободной артели, повел себя как пахан в местной тюряге. Родион нервничал: очень хотелось выпить. Водка еще оставалась, и можно было залиться с расстройства.       — Я, пожалуй, пойду. — Филипп первым решил покинуть местное общество. Все эти морготные люди начали его раздражать. Похоже, у него сильно поднялась температура, потому что нарастающий холод преследовал его по пятам. Болели даже костяшки пальцев: ветер и холодная вода не смогли оставить здоровым этого человека после губительных объятий.       Завалившись в свою берлогу, Филипп снова с головою скрылся под одеялом и даже на завтрак вставать не стал. Родион ходил нервным, потому что начал опасаться за свой авторитет в артели: если Филипп начнет поднимать бунт, то его поддержит Степан, дед скорее всего займет нейтральную позицию, а Глеб — его, Родионовскую. И неизвестно, чем все это закончится.       Труп благополучно оставили в гараже, в смотровой яме, намереваясь не заходить туда до появления вертолета.       Когда все ушли на прииск, Филипп остался лежать в кровати. Его всего трясло, и даже глазные яблоки начинали болеть, словно при гриппе. Филипп знал, что при простуде линзы нужно снимать, что нужно надевать очки, чтобы не было никаких проблем с глазами потом, но даже руку из-под одеяла он вытащить не решился. Он то впадал в какое-то полузабытье, то снова приходил в себя, хотя и ненадолго. Взгляд его стал размытым и рассеянным, а голова соображала очень плохо.       Олег видел, что Филипп не пошел работать. Он щучкой занырнул в палатку, осторожно приподнял одеяло за край и, увидев почти что невменяемое лицо — раскрасневшееся с запекшимися губами, сразу же приложил ладонь ко лбу. Олег все понял: температура явно зашкаливала, да Филиппа просто лихорадкой било.       — Ну все, лежи, лежи, я сейчас п-п-приду, — он снова начал заикаться, когда большие серые глаза распахнулись от прикосновения и испуганно посмотрели, словно ожидая чего-то дурного.       Олег торопливо отошел от постели и, достав из кармана свой глобус на резиночке, устремился к дому, по пути успокаивая себя мерным покачиванием простецкой игрушки.       Зарина когда-то работала медсестрой. Получив сигнал от сына, женщина поспешила к больному. К этому времени Филипп уже никого не узнавал, а только тихо постанывал от головной боли.       — Нужно забрать тебя в дом, в нормальные условия. У меня есть хорошие антибиотики. Олег, — обратилась она к сыну, стоявшему тут же, — собирай его вещи.       Этих самых вещей было немного — Олег с легкостью затолкал все мыльно-рыльные приборы и белье в рюкзак, приподнял Филиппа на постели и, перекинув его руку через плечо, повел больного на новое, более комфортное место жительства.       Филиппу выделили комнату на втором этаже — кабинет Наркеса, если это можно было так назвать. Письменный стол с самыми обычными канцелярскими штучками, кресло перед ним, пара шкафов, доверху забитых книгами, и кожаный диван — очевидно, для гостей. Было ясно, что это помещение уже давным-давно не используется по прямому назначению. Рассматривать комнату Филиппу не хотелось — хотелось лечь на этот самый диван, сжаться в комок, а еще вынуть линзы: воспаленные глаза этими пленками как ножом резало.       Олег аккуратно усадил его в кресло и принялся стелить постель. В комнате было темновато. Зарина включила свет и с самым что ни на есть деловым видом вручила пациенту градусник. Казалось, что за эти несколько минут Филипп засыпал и просыпался раз этак десять. Все происходило как в полузабытьи, в какой-то неприятной, болезненной полудреме. Свет от люстры откровенно раздражал, теперь болели не только мышцы — болели кости, будто бы даже трещали, а кожа на голове горела огнем — если бы сейчас Филиппу предложили расчесать спутанные пряди, он ни за что не стал бы этого делать.       — Сорок, — нимало не удивившись, произнесла Зарина и неодобрительно покачала головой, будто добавляя: «Я так и думала». Окончательно утомив Филиппа действиями с фонендоскопом, она нахмурилась еще больше.       — Я — за лекарствами. Переложи его на диван, — распорядилась Зарина и покинула комнату.       Олег с готовностью двинулся к Филиппу, помогая ему подняться. Тот застонал: каждое движение давалось ему с трудом. Несколько шагов по скрипучему полу — и наконец-то долгожданная постель. Филипп был в совсем не чистых штанах и такой же рубашке, насквозь пропахшей костром.       Дрожащими руками он кое-как справился с пряжкой ремня, рваными, торопливыми движениями стянул с бедер штаны и, оставив их на полу, уселся на простынь, непослушными пальцами начиная путаться в мелких пуговицах.       Олег стоял рядом и смотрел на него. Оно и в одежде становилось очевидно, что ноги у Филиппа длинные и стройные, но обнаженные — они были достойны более пристальных взглядов. Соблазнительные колени подрагивали от холода, на одном из них виднелась солидная ссадина — кровь запеклась причудливой кляксой, на другом красовался багряный кровоподтек. Олег подумал о том, что вчера Филиппу наверняка было очень больно стоять на таких вот коленях.       Филипп все еще возился с рубашкой, когда Олег гладил горячим взглядом его хорошо сложенные икры — жилистые, крепкие ноги — ему очень нравились такие. Щиколотки с соблазнительно торчащими косточками прикрывались носками, черными, в катышках, а на правой ноге из замахренной дырки хитро выглядывал большой палец.       — Да чтоб тебя, — в отчаянии простонал Филипп, ругаясь на последнюю пуговицу, самую нижнюю, — чтоб тебя черти дрючили!       — Хватит, — твердо, командным тоном отчеканил Олег. Он опустился перед ним на колено и, не терпя никаких возражений, ухватился обеими руками за полы строптивой рубашки. Филипп лишь вздрогнул, когда ткань треснула, а пуговица, выдранная вместе с цветастым клоком ниток, отлетела на пол.       — Я сейчас достану чистые вещи, — заверил его Олег, глаз не сводя со ссутуленных плеч, с которых сползла изувеченная одежда. Плечи широкие, худые, одно чуть выше другого, почти незаметно — и столько прелести заключалось в этом несовершенстве, столько неповторимости и красоты, что от волнения Олег почувствовал, как по его спине заструился предательский пот.       Олег не спешил искать сменные вещи в собранном наспех рюкзаке, ему нравилось смотреть на почти что обнаженное тело этого молодого человека, ловить его размытый взгляд, любоваться болезненным румянцем на щеках, покрытых едва заметной щетиной. Ему доставляло неподдельное удовольствие наблюдать за тем, как нежная кожа на груди начинает покрываться пупырышками от холода, как заманчиво затвердевают соски, лишенные последнего рубежа защиты в виде одежды, как тяжело вздымается худой живот, как эстетично прекрасно выглядят бедренные косточки над линией едва приспущенного белья.       Филипп вопросительно посмотрел на Олега. Нет, его взгляд не спрашивал долгожданного разрешения наконец-то улечься — он говорил: «Ну, что еще-то?»       Олег умел читать по глазам. А в серых очах Филиппа — печальных, измученных, окруженным черным нимбом усталости — он видел его незаурядную душу.       — Еще, — он кивнул в сторону пола, — носки.       Похоже, вся эта канитель с раздеванием Филиппу изрядно поднадоела, потому что он, чуть откинувшись на постели, очень ловко подцепил вызывающе торчащим пальцем соседний носок и ловко стянул его, бросив на пол. Похожим образом он поступил со вторым носком, а потом скоренько завалился на бок и накрылся одеялом с головой: очень хотелось побыстрее согреться.       Олег тяжело вздохнул. Он мог бы помочь Филиппу раздеться, но побоялся, что, прикоснувшись к нему рукою, остановиться уже не сможет. Мать должна была вот-вот вернуться, поэтому Олег начал наконец-таки вникать в содержимое второпях собранных пожитков.       Зарина вошла в комнату важно и деловито: ей наконец-то представилась возможность кого-нибудь полечить. Имея диплом медсестры, раньше, живя в городе, она очень любила говорить о том, что она — медработник. Причем, произносила это она с таким апломбом, что люди на полном серьезе думали, будто перед ними как минимум доктор с почетным званием и несколькими научными открытиями за плечами. По жизни нужно уметь себя преподносить — преподносить так, чтобы не преуменьшать свои достоинства, а напротив, преувеличивать их. Именно таких вот людей любят, мягко говоря, дураки. Они просто очаровываются подобными субчиками, продвигают их по жизни, дают должности и всячески нахваливают. Страдает при этом, разумеется, простой народ, но кого, в конце концов, волнует его мнение?       Зарина в свое время продвинуться не успела, вышла замуж и уехала из родного Актюбинска. И вот сейчас, когда она набрала в один шприц антибиотик, а в другой — гремучую смесь от температуры под звучным названием «тройчатка», она представляла себя ангелом-хранителем этого медвежьего угла. Но, собственно говоря, так оно и было.       — Ты это, давай, заголяйся. — Зарина напряженно нависла над медлительным больным, а Олег даже привстал: очень уж ему захотелось взглянуть на обнаженные ягодицы своего гостя.       Филипп засопел, но все же нехотя откинул одеяло, смело приспуская белье. Олег нервно провел языком по пересохшей нижней губе — его не на шутку взволновал аппетитный и такой возбуждающий вид упругих полушарий, покрытых легким пушком.       Филипп лицом повернулся к зрителям, он смотрел в никуда, ему хотелось побыстрее отделаться, хотелось, чтобы сразу полегчало, а еще поспать или хотя бы полежать спокойно.       Зарина давно не практиковалась в своем умении. Олег видел, как болезненно поморщился Филипп, как его пальцы сжали чистую простыню, как зажмурились слезящиеся глаза: эти уколы явно доставляли ему дополнительную долю мучений. Из второй ранки тоненьким ручейком потекла кровь. У Олега даже уголок рта дернулся:       — П-п-пожалуйста, мама, о-о-осторожней!       — В сосуд попала. — С легкой досадой Зарина цыкнула зубом и запоздало начала ловить кровь ваткой. — Ну, вроде все, — добавила она через минуту, осматривая результат своих трудов.       — Аллилуйя, — не удержался Филипп, натягивая трусы и заворачиваясь в одеяло.       Олег поймал себя на мысли о том, что очень не хочет, чтобы на теле Филиппа оставались синяки — во всяком случае от чужих рук. А Филипп думал только о том, чтобы они все поскорее ушли и обязательно выключили за собою свет, и даже одеваться не хотелось: страшно было руку из-под одеяла высунуть. А потом он снова будто впал в беспамятство: снова вспыхнул свет, по коже пробежал колючий морозец, потому что кто-то приподнял одеяло. Противно запищал электронный градусник — опять сорок, температура не сбивалась, зашумела какая-то возня — Филипп сдавленно застонал и закрыл лицо руками. Его не хотели оставлять в покое.       — Олег, разотри его водкой, я пойду, заварю малину, — тревожный голос раздался глухо, как если бы на Филиппе было надето вязаных шапок штук пять, не меньше. Эффект был одинаков: слышалось плохо, а голова страшно потела, несмотря на озноб.       — Не надо, — Филипп все еще артачился, когда крепкие руки Олега, не обращая внимания на его робкие сопротивления, неумолимо сдернули одеяло. Вроде бы хлопнула дверь, говоря о том, что молодые люди остались наедине, но Филипп мог и ошибаться.       — Тише, тише, я сделаю тебе хорошо. — Олег без труда поймал жилистые запястья и пригвоздил кисти на уровень плеч. — Д-д-доверься мне. Ты д-д-доверяешь мне? — Его прозрачные глаза смотрели так спокойно, а ладони, продолжающие удерживать руки, были настолько теплыми, что Филипп решил довериться этому человеку.       — Да, — на тяжелом выдохе ответил Филипп, отводя глаза в сторону.       Олег отметил, что у него красивый профиль, такой интересный разрез выпуклых глаз, вытянутый нос, который, как казалось только Олегу, ничуть не портил симпатичное лицо, пухлые губы, острый подбородок — он был похож на поэта, вот только на какого, Олег вспомнить не мог. Такое одухотворенное выражение лица могло быть только у творческого человека, никак иначе.       — Ты случайно не пишешь стихи? — как бы невзначай поинтересовался Олег, на пару секунд оставляя Филиппа в покое и отвинчивая от прозрачной бутылки серебристую пробку.       — Нет. — Филипп слабо улыбнулся и поправил подушку под головой. — Я чиню машины и открываю двери.       Олег налил немного водки на ладонь и, поделившись ею со второю, приложил влажные руки к горячим плечам Филиппа. Тот вздрогнул: жидкость поначалу показалась ему ледяной.       — Ты открываешь порталы? — Ладони заскользили в сторону предплечий. Олегу было очень приятно ощущать пульсирующие вены, эти жизненные русла, питающие такое доброе и доверчивое сердце.       Филипп попытался расслабиться и по возможности отпустить боль, он понимал, что сейчас нужно делать именно так.       Олег плеснул еще водки в ладони и прикоснулся к треугольникам ключиц — Филипп перестал вздрагивать, он только полуприкрыл свои большие глаза и едва заметно приоткрыл рот, чтобы ответить:       — Да, порталы, — его голос не был грубым, он не был нежным или певучим, он звучал тихо и спокойно. Шорох — и этим было все сказано.       Шорох был приятен Олегу. Поэтому Олег очень нежно, так нежно, как только умел, заскользил руками по его груди, покрытой слабой порослью кучерявых, почти черных волосков, увлажнил кожу, заставив кучеряшки слипнуться в завитушки, едва заметно подушечками больших пальцев он зацепил соски: устоять от их соблазнительного вида было просто невозможно. Потом он обработал бока — реберный рельеф едва заметно проступал под кожей. Олег включил только настольную лампу, и на почти что полностью обнаженное тело Филиппа упали приятные тени. Ребра под ними становились похожи на вспаханное поле: колея — борозда, тени — блики. И родить такая земля могла только бескорыстное добро и борьбу за справедливость.       Руки Олега легли на бедра, задержавшись на этих местах лишь на доли секунды. Олег с трудом отогнал от себя желание сжать их в ладонях, чтобы Филипп ясно ощутил, кто тут хозяин. Но Олег не любил жесткий подход, он любил, чтобы партнер доверял ему абсолютно, а до этого уровня отношений они с Филиппом пока что не доросли. Ладони спустились к ногам, чуть раскинутым в разные стороны. Олег тут же оценил изящный изгиб стопы Филиппа — уж у кого у кого, а у него точно не было плоскостопия.       — Ты в армии служил? — как бы невзначай обронил Олег, с довольным видом начиная заниматься хорошо развитыми икрами.       — Нет, — нотки досады прозвучали в голосе Филиппа. — Меня по зрению не пропустили. Но я не инвалид, ты не подумай. — Он даже приподнялся на локтях, чтобы как можно искренней заверить Олега в своей правоте.       Его темные вьющиеся волосы на макушке совсем растрепались, на висках еще лежали более-менее — Олег не смог удержаться и как следует взлохматил эту шевелюру, придавая Филиппу взъерошенный и абсолютно потерянный вид. Совсем как филин — перышки в разные стороны, глаза-лупари, острый клювик, вот только улыбаться еще пытается — подобных людей Олег никогда еще не встречал.       Олег слишком сильно сжал безупречную щиколотку.       — А. — Филипп испуганно приподнял голову.       — Прости, — прошептал Олег, — я буду нежным, очень-очень нежным, только ты должен выполнять приказы беспрекословно.       — Да, хорошо, — тягуче ответил Филипп, откидываясь на подушку, а Олег, растирая другую ногу, смотрел на изгиб его длинной шеи и наслаждался ее видом, особенно ямочкой у самого ее основания.       Олегу захотелось налить туда водки, туда, до самых краев привлекательных хрящей, и выхлебать ее оттуда абсолютно по-собачьи, как дикий зверь, но чтобы жертва сумела полностью отдать себя под его бдительный контроль.       — Филя, перевернись, — распорядился Олег, изо всех сил заставляя себя отвести взгляд от холмика под трусами.       Тот послушно улегся на живот, положив руки под подбородок. Филипп чувствовал, как температура начала отпускать: возможно, укол подействовал запоздало, а, может быть, хмельной вальс властных ладоней так сработал — только когда Олег дошел до поясницы, Филипп уже явно ощущал себя неплохо. Олег не стал заострять внимания на ягодицах, ощутив сладкую истому в паху — нужно было прекращать всю эту медицинскую помощь и уходить.       — Ну, что? — Филипп присел и потрогал уже высохшую кожу. — Мне вроде полегче. — Он зевнул, прикрывая рот ладонью, потом потрогал сам себе лоб — действительно, что-то явно сработало.       — Олег, — позвал он, натягивая на себя одеяло до самого подбородка. — Ты растопи мне завтра баню, я помыться нормально хочу — запах водки меня… раздражает.       — Хорошо, — согласился тот, намереваясь покинуть комнату.       — Олег! — окликнул его еще раз Филипп. — Пожалуйста, там, в боковом кармане, мои глазные капли. Не подашь?       — Эти? — Олег протянул ему пузатый флакончик.       — Спасибо! — улыбнулся Филипп, запрокидывая голову и щедро заливая искусственную слезу в каждый глаз.       — Спи, выздоравливай, — пожелал Олег, осторожно прикрывая за собою дверь, когда в комнату вошла Зарина с большой чашкой малинового чая. Она лишь вздохнула, поправила одеяло, сползшее с плеча ее подопечного и, оставив чай на столе, бесшумно удалилась.       В борьбе с простудой прошел остаток дня и ночь, а утром Филипп проснулся от дикой боли в горле и воплей Зарины, разносившихся по всему дому. Его уже не знобило и, с трудом сглатывая липкий ком скопившейся слюны, Филипп потянулся за флакончиком с каплями. Как следует проморгавшись, через пару минут он припал к рюкзаку, чтобы достать чистую одежду, облачился в джинсы, футболку, серую байку с капюшоном и вышел во двор, где уже вовсю распалилась какая-то шумиха.       Мужики ходили смурные, подозрительные, лица их выглядели заспанными и недовольными: Зарина успела всех поднять на ноги с утра пораньше, причем абсолютно всех, включая председателя артели. В это время хозяйка дома носилась по первому этажу — было слышно, как она громко хлопает дверьми.       — Нету его там! — крикнул Олег, приближаясь со стороны гаража. — Я везде посмотрел.       — Что? Славик пропал? — удивился Филипп, пряча руки в карманы и привычно ссутуливаясь.       — Наркес пропал. — Степан раздосадованно почесал затылок. — А лучше бы и впрямь мертвяк запропастился.       — Вы мне ответите! — Зарина выскочила на порог и начала грозить пальцем. Кукса ее растрепалась чрезмерно и пугающе подрагивала на голове в такт гневно выкрикнутым словам. — Вы мне тут за все ответите, особенно ты! — Она погрозила кулаком Родиону.       Родион стоял рядом с крыльцом какой-то помятый, небритый, в теплых штанах, похожих на кальсоны, и черных резиновых шлепанцах на босу ногу.       — Че орешь? Ну че ты орешь? — К Зарине подскочил Глеб. Он безумно не любил оправдываться, но все же пришлось. — Может, он бухой в лес пошел, может, с обрыва свалился.       — Что ты такое несешь?! — Обезумевшая от горя женщина ухватила мелкого Глеба за грудки и начала его трясти, желая таким образом добиться правды.       — Мама, у-у-угомонись! — Олег уже успел подойти и с трудом расцепил озверевшую парочку.       Глеб торопливо отбежал в сторону, на ходу поправляя тоненькую ветровку. Олег достал из кармана мячик и, облокотившись о дверной косяк, попытался успокоиться.       — Зарина, — начал дед Макар, — во сколько ты заметила, что муж не на месте?       — Да как проснулась. Ну, где-то в семь двадцать. Сразу не переполошилась: мало ли где он… Потом гляжу на часы — уже восемь, а его нет. Я звать — никого, ну и потом уже испугалась.       — Нужно идти искать, — решил Родион. — Пойдем по два человека. Зарина останется в доме: вдруг Наркес все же вернется, и ему понадобится помощь.       — А этот куда пойдет? — Зарина кивнула головой на Филиппа. — Вчера еще на ладан дышал.       — Ой да ладно. — Отмахнулся Филипп. — Нормально мне, я тоже пойду.       Он пошел вместе со Степаном. Степан не дурил ему голову, не приставал и не раздражал, что в болезненном состоянии Филиппа было самым подходящим вариантом.       Вся ближайшая территория была поделена на зоны, и Филиппу со Степаном досталась лесополоса. Они обошли все, что только могли, тщательно и добросовестно, кричали и звали, но никаких следов пропавшего мужчины не было и в помине. Они даже на всякий случай в гараж заглянули — все было на месте: и машина не на ходу, и человек точно такой же, тоже холодный и абсолютно неподвижный.       Наркес просто как в воду канул: ушел куда-то в майке, трусах, тапочках и плаще, все его остальные вещи лежали на своих местах еще с вечера.       Такой ход дела определенно не нравился Филиппу. Никакой связи с внешним миром — он с недовольством посмотрел на собственный мобильник, который годился разве что в качестве фонарика. Вертолет должен был прилететь через неделю и шесть дней. Ну, допустим, Славик повесился сам, тут все понятно. Но кому теперь понадобился Наркес? Это что, похищение или он на самом деле куда-то побрел в тапках и плаще?       Филипп абсолютно разочаровался в этой поездке. Мало того, что золота он намыл с гулькин нос — можно было без жалости эти крупицы попросту выбросить, так и еще и оказался замешанным в очередном криминале.       После обеда, сготовленном наспех, — дежурной гречки с тушенкой — поиски повторились, но безрезультатно. Работать на прииске никто не хотел: дед Макар сказал, что за Наркесом пришел багряный полоз и забрал его с собой. От этого становилось как-то не по себе.       У Филиппа горло саднило жутко, но от уколов он настойчиво отказался, согласившись только на пачку таблеток.       Вечерело. Филипп, оставшийся в доме, уступив настойчивости увещеваний Зарины, с заложенными за спину руками без дела мотался по комнатам.       Комнаты дома были проходными. К примеру, чтобы попасть к Зарине, нужно было пройти через кабинет, где обосновался Филипп, и комнату Олега. Так вот, пока хозяйка дома была занята по хозяйству, а Олег растапливал обещанную баню, Филипп, нисколько не смущаясь, решил прогуляться там, где раньше не бывал.       Комната Олега оказалась достаточно просторной, уютной и богатой: огромный телевизор занимал половину стены, красивый шкаф темно-орехового цвета, широкая кровать с коваными спинками в виде переплетенных в причудливом танце тропических птиц, несколько стульев из того же набора, мягкий, как мох, ковер на полу. Филиппу здесь понравилось, но он не стал задерживаться и последовал дальше.       В комнате Зарины и Наркеса было еще уютней. Оно и понятно: семейка-то не из бедных происходила, на золотишке-то дом тот стоял и строился на хорошие деньги.       Внимание Филиппа сразу же привлек занятный комод со всяческими женскими штучками: всевозможные заколки, шпильки, расчески лежали здесь в художественном беспорядке, но не это заинтересовало Филиппа. На углу стола красовалась большая фотография в рамке, на которой были изображены абсолютно счастливые Наркес, Зарина и какой-то парень в военной форме, казах. И был он чертовски похож на Наркеса, тот же взгляд и та же улыбка. Филипп взял фотографию в руки и стал напряженно вглядываться в черты знакомых и незнакомых ему лиц. Если этот парень — действительно сын Наркеса, то кто тогда Олег?       — Поставь на место, — угрожающе процедила сквозь зубы Зарина, Филипп не слышал, как она подходила. — Не смей трогать мою семью!       Филипп даже чуть в сторону шарахнулся от нее, все еще не расставаясь с фотографией.       — А ну! — Зарина схватила лак для волос и, не давая Филиппу ни секунды для дальнейшего отступления, направила ему в лицо липкую струю.       — Ай! — вскричал Филипп, роняя на пол семейный портрет и начиная тереть глаза руками. — Озверели совсем?! — Стекло печально дзынькнуло, покрываясь трещинами, словно морозным узором. — Вы мне линзы испортили!       Это было правдой. Прозрачные пленки оказались на самом деле безнадежно испорчены: капельки лака мгновенно осели на их поверхности и застыли — оттереть линзы уже не представлялось возможным, и Филипп это понимал. К тому же глаза жгло неимоверно. Стремглав он выбежал из комнаты и понесся на кухню, столкнувшись на лестнице с Олегом, он даже плечом его толкнул случайно и тут же помчался дальше.       Филипп схватил кувшин с чистой водой и, наспех сполоснув руку, отточенным годами движением извлек линзы и бросил их в мойку. А потом как следует промыл глаза, прямо лицо погрузил в чашечку ладоней и часто поморгал — зато помогло.       Когда ему совсем уж отпустило, Филипп утер лицо рукавом и болезненно прищурился — одни силуэты — проклятье! Он люто ненавидел это состояние! Ах, как же болело горло, как плохо видели близорукие глаза! Филипп стукнул крепко сжатым кулаком по столешнице — звякнула какая-то посуда. К чертям!       Дверной проем виднелся размытым пятном — Филипп решительно направился туда, точно помня, что посередине кухни нет никаких препятствий — значит, он не упадет.       Левая рука коснулась двери — лестница на второй этаж была левее. Там, в кабинете, во внутреннем кармане рюкзака лежали очки, его проклятые очки. О боже! Как же он их ненавидел! Надевая их, он подтверждал свою слабость, демонстрировал болезнь, которой стеснялся.       По всему дому разносились причитания и брань Зарины, а Филипп, одной рукой вцепившись в перила, затопал по деревянной лестнице. Перила были не очень хорошо отшлифованы — ставшей внезапно чувствительной кожей Филипп ощущал каждую трещинку, каждую колючку застывшей краски. Он продвигался вперед, мгновенно включая осязание и слух на полную мощность. Рука уверенно скользила по перилам. Здесь это можно было себе позволить, не то что там, откуда Филипп был родом. В его родном городе статистика больных СПИДом просто зашкаливала. Окровавленные лезвия находили воткнутыми в перила в каждом районе, подобные штуки валялись в детских песочницах. Там, но не здесь.       Нога нащупала последнюю ступеньку. Из комнат доносились всхлипывания Зарины и четкий голос Олега:       — Стекло можно п-п-поменятть.       В кабинете горел свет. Как хорошо, что Олег его включил! В сторону такого огромного светлячка двигаться было значительно легче. Если бы Филипп хоть иногда пытался обходиться без линз, если бы он время от времени все же надевал очки, то не был бы сейчас таким беспомощным.       Шаг, еще один — руки нащупали нужный дверной проем. «Хоть бы только меня таким никто не увидел!» — это была единственная мысль, лихорадящая мозг. Филипп всей душой отвергал свой недуг. Зрение начало падать еще в младших классах, сначала понемногу, а потом скачками, все ниже и ниже. -11 как личный рекорд. Семьдесят процентов зрения — это был серьезный повод, чтобы стесняться.       Перед глазами вырисовывался силуэт дивана. Вот она, смятая постель, скорее, скорее… Его пальцы пропутешествовали вдоль простыни, спина вынужденно сгибалась в пояснице, свободная рука тянулась вперед, чтобы нащупать на полу жизненно необходимый рюкзак.       — Мама, все, все, усп-п-покойся! Отец придет, я уверен, больше не надо п-п-плакать!       — Один ты у меня остался! Вот сердцем чую, нет его в живых!       Филипп слышал, но не слушал. Он уже успел нашарить ненавистный футляр. Щелк. Неприятный холод металла обжег его пальцы. Филипп с облегчением выдохнул и плюхнулся на постель. Живем все-таки!       — Ух ты! — воскликнул Олег с порога. Он уже устал утешать беснующуюся в истерике мать и шел на кухню, чтобы заварить себе чаю. Мячик выскользнул из его руки, глухо ударился о пол и снова подпрыгнул кверху. — П-п-прекрасно!       Ему очень понравилось это преображенное лицо. И дело было вовсе не в очках, которые подходили как нельзя кстати. Дело было во взгляде — он стал другим, более растерянным, детским, что ли, более очаровательным.       — Ты о чем? — Филипп желчно усмехнулся, полностью поворачивая голову в его сторону.       — Я об очках. Прекрасно. Просто. Прелестно, — старательно выговорил Олег, поймав мячик на лету и присел перед Филиппом на корточки.       Филипп насторожился. Олег его откровенно напрягал, к тому же очень хотелось помыться — запах горького пойла навязчиво преследовал его.       — Баня готова, можешь идти, — продолжил Олег. — А ты сам-то справишься? С такими-то своими окулярами?       — Уж как-нибудь, — выдавил из себя Филипп, краешком байки протирая заляпанные пальцами стекла. — Слушай, а можно вопрос?       — Задавай.       — Я видел фотку. Там на ней, ну… какой-то парень. — Филиппу стало неловко, словно сейчас он ковырялся в чужом нижнем белье, спрашивая, где тут чье.       — Это Марат. Это их родной сын. Мы с Маратом вместе служили наемниками в Сирии. Хороший был п-п-парень и родителей очень любил. П-п-постоянно о них рассказывал. Мы тогда под обстрел п-п-попали, он умирал. — Олег, поморщившись, сглотнул, словно горло болело не у Филиппа, а у него. Из носа показалась кровавая капля, он быстро утерся и, чтобы не упасть с корточек, просто уселся на пол и прижал к вискам указательные пальцы. — Он очень п-п-просил родителям рассказать, что п-п-погиб как герой, в бою, при наступ-п-плении, что смерть тоже может красить человека. Наркес и Зарина вообще не хотели, чтобы он наемником ехал, они считали, что он ни в чем не нуждался. А ему нужна была только свобода под свинцовым небом!       Филипп понял, что у Олега разболелась голова, но он не стал его останавливать — пришла пора узнать всю правду до самого конца.       — Я обещал им все рассказать. И остался. Сначала на день, а п-п-потом, потом, навсегда. Родителей у меня нет и, наверное, не было, меня дядька родной растил. А у них уже не было сына. Такая вот п-п-простая история. — Олег медленно поднялся с пола, давая понять, что исповедь окончена. — Все. Чистые вещи и полотенце в предбаннике. Счастливо.       Когда дверь в комнату Олега захлопнулась, Филипп вздохнул спокойнее: наконец-то все начало проясняться.