-11 как личный рекорд

      «Двадцать девять, ноль шесть. Двадцать девять ноль шесть…» — комбинация цифр волчком крутилась в мозгу, в усталом мозгу, который вот уже как четыре часа, правда, с небольшими перерывами для символического отдыха, не мог придумать последнюю комбинацию. Через пять дней прилетит вертолет — и все будет кончено, если Филипп, конечно, до этого дня доживет.       Он должен был открыть этот замок. Такого просто быть не могло, чтобы бездушный механизм оказался сильнее безудержного напора и профессионального, абсолютно ненасытного любопытства.       Олег начинал заниматься своей физкультурой рано, где-то к шести — у Филиппа оставался примерно час времени до того, как он может быть случайно обнаружен.       «Двадцать девять, ноль шесть — очень часто в качестве кода вводят важные даты. — Филипп опустился на пол, вынув «наушники» фонендоскопа, и, повесив прибор на шею, с силой прижал подушечки указательных пальцев к вискам: так лучше думалось. — Я не знаю дат рождений членов этой семьи, я не знаю даты свадьбы… Двадцать девятое июня… Что я знаю об этой семье вообще? Любимый единственный сын трагически погиб, его боевой товарищ занял удобное место. Не то, не то. Семья явно богата. Золото, золото… — Филипп еще сильнее сдавил виски пальцами. — Как там Макар говорил, что в начале двухтысячных фарт попер, двухтысячных, а что, если?..» — Сердце тревожно заныло — так, будто бы ночью приснился ответ на школьную задачу, и нужно было не медля подставить этот ответ в сложнейшее уравнение.       Просто нули. Так почему бы и нет? Филипп рисковал только временем. Он снова вооружился фонендоскопом и решительно начал вращать ручку с проклятыми насечками против часовой стрелки. Круглое число, простое до безобразия! От едва слышного щелчка у Филиппа даже скулы свело, будто он откусил кусок давно вожделенного торта. Подошло!       «Двадцать девятое июня двухтысячного — это код! Похоже, что это дата, когда Наркес наткнулся на золотую жилу. Золотая дата, мать ее. Осталось самое приятное — открыть абсолютно раздолбанный, испорченный замок». — Филипп на секунду задумался. Решив, что одной отверткой здесь не обойтись, он извлек из кармана последнюю целую шпильку, выпрямил ее, а потом зубами согнул самый кончик. Сплюнув, он присел на корточки поудобнее, тыльной стороной ладони утер пот со лба и приступил к увлекательному действу.       Он вставил отвертку в замочную скважину и чуть протолкнул, создавая посильную нагрузку на механизм, а потом недрогнувшей рукой вставил шпильку, пытаясь сместить финальную пластину.       Есть! Если бы Филипп смог видеть себя со стороны, то в голос бы захохотал от одного только собственного вида: детская улыбка — наивная, трогательная, восхищенная — преобразила его лицо. Так дети утром смотрят на подарки под елкой, которые им якобы принес Дед Мороз. Филипп не верил в чудеса, он верил только в себя, а еще — в счастливый случай. И вот прямо сейчас он снова испытывал судьбу.       Филипп поднес к сейфу фонарик и, оставив в замке злополучную отвертку вместе со шпилькой, осторожно открыл заветную дверцу.       На мгновение ему показалось, что он ослеп. Он торопливо стянул с носа помутневшие очки и, для проформы протерев стекла уголком кителя, нацепил их обратно: стопочки пачек американских долларов, стопочки пачек евро — сейчас Филипп, пожалуй, не отказался бы от стопочки водочки, настолько велико оказалось его удивление. Нет, здесь не было оружия — здесь было целое состояние. А еще на самой верхней полке, словно яйца Фаберже, важно лежали золотые самородки. Крупные, с кулак, ничем не уступавшие тем, которые нарыл в прямом смысле этого слова Родион.       Почувствовав, как из приоткрытого рта тоненькой струйкой потекла слюна, Филипп утерся рукавом. Найденное богатство произвело неописуемое впечатление.       Но он даже прикоснуться ни к чему не успел, даже энергией денег не успел заразиться, даже пожелать этого богатства не успел, потому что в погребе внезапно включился свет.       Филипп и не подозревал, что здесь вообще есть освещение, но одинокая лампочка-соточка, сиявшая даже сквозь толстый слой пыли, трудилась исправно. Он болезненно прищурился, опасливо поднимая голову к люку.       — Ну, что ты там нашел? Бога? — раздался знакомый насмешливый голос.       Филиппа будто кипятком окатили — он сразу почувствовал, как под мышками взмокло. Колени его подкосились, и он медленно осел на пыльный, сырой пол.       Ступенька за ступенькой, хлоп — и на полу, совсем рядом, оказался Родион с большой сумкой через плечо: правой, с виду абсолютно здоровой рукой без привычных бинтов он сбросил саквояж прямо перед Филиппом.       — Ай, молодца! Я верил в тебя! Верил, понимаешь? — С разухабистым смешком он потрепал Филиппа по волосам и тут же отстранился, заметив его неудовольствие. — Эй, племяш! Где ты там? — окликнул Родион, поворачивая голову в сторону люка.       Еще секунда — и Олег с карабином на шее спрыгнул вслед за ним абсолютно бесшумно, как дикая рысь, идущая на охоту.       — Племяш? — переспросил Филипп, в недоумении глядя на новоприбывшего.       — П-п-представляешь, единственный, — очень спокойно, словно каждый день об этом рассказывал, произнес Олег, опираясь спиною о стену и целясь прямо в Филиппа. Выражение лица его было непроницаемым, словно этот человек стал абсолютно другим, незнакомым, а еще равнодушным.       Родион вальяжно, как сытый кот, начал мерить шагами тесную комнатушку, сладко потягиваясь и хрустя суставами при этом.       — Как твоя рука? — с сарказмом поинтересовался Филипп. — Вижу, конкретно пошла на поправку?       Родион, с деланным видом растопыривши пальцы, начал рассматривать кисть на свет.       — Царапина, еще не зажила. Так, мелочовка, покровавкала, конечно, но это даже хорошо. Ведь ты поверил? Правда? — Родион остановился посреди комнаты и, ухватившись за расстегнутый воротник тонкой ветровки, потянул вперед зеленую ткань.       Уголок рта Филиппа нервно дернулся, он хотел было криво улыбнуться, но вышла лишь глупая гримаса. Олег продолжал подпирать собой стену, внимательно поглядывая то на распахнутый сейф, то на Филиппа, которому только и осталось, что подумать: «Как же так? Насколько лицемерным нужно быть, чтобы вести себя как ни в чем не бывало?!»       — Охренеть! — присвистнул Родион, вытягивая шею и вглядываясь в светлый лик несказанной удачи: пачки денег притягивали взгляд, а вид золота захватывал дух и порабощал душу. — Закидывай! — Очнувшись от оцепенения, он подфутболил сумку прямо к Филиппу.        И, когда тот послушно стал складывать добычу в бездонные темные недра, Родион, радостно потирая ладони, начал шагать по подземелью из угла в угол, не преминув пояснить самые жуткие моменты последнего времени.       — Верно ты не дотумкал, почему все так вот вышло? Служил, значит, наш Олежка наемником в Сирии, и жизнь свела его с бравым солдатом по имени Марат. Тот все хвалился, что деньги ему не нужны, что родители его — богатые люди, что когда он вернется, то обязательно женится и купит дом, и много чего-то там еще он набрехал. Я вообще не пойму, какого дьявола он поперся в эту Сирию…       — Он хотел доказать себе, что может п-п-постоять за себя и за идею, п-п-пусть за чужую, — металлическим тоном вставил Олег. Взгляд его затуманился, вспоминая военные дни.       — Ему не повезло, — продолжил Родион. — А перед смертью он слезно звал мамашку и просил Олега рассказать родителям, что умер героем.       — Он и умер героем, — снова отозвался Олег, перехватывая карабин поудобней.       — Так вот. Олег сюда приехал — и вот повезло: его приняли как родного. И Олежка остался, чтобы выяснить: так где же, черт побери, деньги? Или золото? Или камни? Ну, хоть что-то, в конце концов! И когда он это выяснил, то попытался сам вскрыть замок.       — Я п-п-попробовал взломать, но где там!.. — Олег только плечами пожал.       — Олег тайком брал ключи, он мог ходить, где хотел, вот только ключа от сейфа у него не было, да и кода он тоже не знал. Тогда он известил меня, и я с первой же группой любителей золотишка прибыл сюда с дружбаном своим, Глебом. Он десять лет по тюрьмам мыкался, на Алтай, как в санаторий, приехал. Отдохнуть и разбогатеть хотел — нет в жизни счастья. — Родион не улыбался при этом, хотя Филипп готов был поклясться, что глаза его сверкали весельем.       Пачки валюты устилали черное дно. Слои ложились один за другим. Пласты денег, как пласты грунта, таили в себе сотни возможностей. И если в первом случае нужно было как следует поискать что-либо ценное, то во втором — нужно было лишь тратить и получать удовольствие.       — В самом начале нашего приезда я сам попытался вскрыть замок, но ничего не получилось. — Родион выхватил из рук Филиппа пачку долларов и с видимым наслаждением вдохнул денежный запах. — А! Как пахнет, а? — Он начал совать эту пачку Филиппу прямо под нос. — Чем, по-твоему, пахнут деньги? Деньги пахнут свободой, а большие деньги — свободой абсолютной.       Филипп, поморщившись, отвернул лицо: не потому, что ему не нравился запах свободы, а потому, что эта самая свобода была не его, а чужая.       — У меня не открывалось, Глеб тоже как-то там пытался — не вышло. Код подобрать для нас казалось невозможным, его нужно было узнать. Мы напортачили — Славик повесился. Должны были нагрянуть менты — времени совсем не оставалось. Поздно вечером Олег сказал Наркесу, что Макар хочет поведать что-то очень важное. Наркес доверял Олегу, он доверял Макару, потому что давно его знал! Толстяк просто накинул плащ и пошел. — Родион присвистнул, стараясь вытащить из зуба плевку от съеденного сала. — Наркес ничего не сказал, а спрашивали мы очень настойчиво, по-разному, — голос его поменялся, стал более резким и отрывистым.       Родион не собирался пугать Филиппа. Ему самому было интересно еще раз пережить весь этот путь от вожделенного богатства до обладания им. Он говорил и сам себе удивлялся, как вообще докатился до подобного. Он говорил, а внутри у Филиппа все стыло от его леденящих душу слов.       — Мы пытали его ртутью. Да мы прямо в глотку ему через воронку эту дрянь заливали. Понимаешь, дряни много, а код только один. Но Наркес оказался очень упрямым. К Зарине мы наведались вечером. Ты так мешал! Ну не пытать же было ее при тебе! — Родион хихикнул. — Вспомни: ты сидел в комнате Олежки, а мы тусовались за стенкой со связанной бабенкой! Вот смеху-то было, когда мы заткнули ей рот и несли ее через спальню! Филя! А, Филя, не помнишь? — Родион присел на корточки перед Филиппом и заглянул ему в побледневшее от гнева лицо. —Не помнишь, — сделал он вывод, вставая. — Где уж тебе: из-под бинта ведь не было ничего видно.       Филиппа просто мандраж пренеприятнейший охватил. Так вот для чего Олег глаза ему завязывал! И в этот пикантный момент двое негодяев тянули несчастную женщину и видели все! Он сжал губы так плотно, что они стали совсем бескровными, ему стало тошно от осознания того, что происходило на самом деле. Олег играл с ним, как с дикой птицей, постепенно приручая и подчиняя его своей воле, заставляя доверять абсолютно и полностью. Филипп на Олега при этом даже и не взглянул, щеки того вдруг стали пунцовыми, а взгляд потупился и потемнел.       — Баба тоже ничего не сказала. Что же за люди они были! Вот уж действительно пара от бога! Она тоже от души ртути хлебанула: и за здравие, и за упокой употребила. — Родион размашисто перекрестился. Филипп понял, что он просто-напросто над ним издевается. — Они померли, но! — Родион звонко хлопнул в ладоши. — У нас остался ты! — Указующий перст с грязным обломанным ногтем уткнулся в сторону Филиппа. — Главный ключник этого места. Я понял тебя с самого начала, — хриплый голос почти превратился в шепот. — Я понял, что силой и угрозами получить от тебя ничего не возможно — и мы решили тебя напугать. Дать понять, что опасность кругом, что нужно побыстрее что-то делать. Пальба и клетка, Филипп! Все это было сделано ради тебя, понимаешь? Олег никогда не промахивается. Он нарочно мне едва-едва руку задел, чтобы кровушка потекла, чтобы тебя, дурачка, впечатлить!       Филипп опустил в сумку последние пачки и потянулся к золотым слиткам. «Отпустят или нет? Да или нет?» — Под ложечкой неприятно засосало. Ох, как же Филиппу не хотелось умирать! Все эти дни он считал, что он играл со смертью, а оказалось, что это смерть играла с ним, день за днем приближая роковую развязку.       — Макар чуть было все не испортил. Старый козел абсолютно рехнулся! На золотишко мое честно заработанное, на фарт мой позарился, травануть вздумал. Я тогда, слава богу, психанул тогда и есть эту кашу не стал, а Глебушка всю ночь животом мучился: издох, как собака от яда крысиного, зато делиться теперь с ним не надо, правда, Олежка? — Вполоборота он глянул на племянника.       — Мне он не нравился. Стремный был человек, гнилой, — мрачно ответил Олег.       Филипп безо всякого сожаления опустил последний самородок в сумку. Он не мог оценить сумму золота, но денег здесь явно было около полумиллиона баксов.       — Золотушные вы мои, — Филипп наконец-то подал голос. — Наше вам с кисточкой. Забирайте! — Он кивнул на сумку, с подозрением поглядывая то на одного, то на другого преступника.       — Ты точно все достал? — усомнился Родион, прищуриваясь и пытаясь заглянуть в сейф с высоты своего двухметрового роста.       — Да точно. — Филипп взялся за металлическую дверцу и распахнул ее пошире.       Родион даже губы в трубочку вытянул, разглядывая пустые стенки стального ящика, как будто это могло хоть как-то помочь в поисках завалявшегося богатства, а тем временем мизинец и безымянный пальцы Филиппа коснулись рукоятки отвертки.       — Ну, хорошо. — С явным облегчением выдохнул Филипп, склоняясь над сумкой и закрывая ее на молнию. — Дело сделано, синица сдохла, а журавля слопали.       — Тяжело? — озаботился Олег, когда Родион с трудом перебросил через плечо драгоценную кладь.       — Нормалек. Пачки с деньгой не мешки с цементом: и весят меньше, и значат больше.       Пока дядя с племянником обменивались впечатлениями, Филипп незаметно успел вытащить отвертку из замка и спрятать ее в рукаве под резинкой манжетки: чем черт не шутит — авось, пригодится.       На мгновение Филипп решил, что про него забыли. Но он ошибся.       — Эй! Лупоглазый! — окликнул его Родион. — На выход пошел! Последний рассвет встречать будешь. Будто на выпускном: выпустился и полетел!       Филипп тревожно посмотрел на Олега, тот уже давно прекратил целиться и, постукивая дулом карабина о собственное плечо, с сомнением произнес:       — П-п-почему? Мы ведь договорились его не трогать.       Родион поморщился так, будто у него резко заболела голова.       — Потому что он все знает. Вообще все. Ты считаешь, что таких свидетелей оставляют? — вызверился он. У него изо рта даже пена брызнула — казалось, ядовитая, будто змеиный яд. И слова его были такими же, и травили они ростки добра и сострадания.       — Нет, конечно, нет, — поспешно согласился с ним Олег, стараясь не смотреть в сторону Филиппа.       — Дай-ка мне ствол. — Родион требовательно протянул руку. — Так оно понадежнее будет.       Олег не стал возражать и с готовностью передал бдительному родственнику свою винтовку.       — А ты думал, что здесь пушки будут? — желчно обратился Родион к Филиппу. — У Наркеса все оружие в спальне хранится, в шкафу. И плевал он на какие-то правила: на краю света можно все. Все, Филя, пошел на выход! Ты хороший человек, Филя, добрый, но простачок, поэтому извини, эту партию ты проиграл! — Родион нетерпеливо указал дулом в сторону лестницы.       Филипп ничего не ответил, лишь поправил очки, отряхнул пыльные колени и поставил ногу на первую ступеньку.       Рассвет на Алтае был просто прекрасен. Утреннее солнце золотило горные пики, роса блестела на сочной траве, а россыпи незабудок колыхались под едва веющим ветерком и тихо шелестели: «Не забудь, Шорох, ничего не забудь!»       Филипп шел на смерть, шел к самому обрыву — туда, откуда так сильно любил смотреть на раскинувшиеся роскошные пейзажи.       Ах, если бы можно было все вернуть назад! Он бы ни за что не поехал на этот прииск, ни за что бы не стал садиться за руль проклятущего «Гелика»! Он бы послушался маму с папой и пошел бы учиться в институт, а не в несчастное училище, и стал бы очередным инженером, а не вольным старателем-медвежатником, по глупости обрекшим себя на летальный исход.       Не дойдя до края пропасти самую малость, Филипп остановился. Родион стоял в нескольких метрах от него, держа свою жертву на мушке. Правое плечо палача было приподнято: сумку держать оказалось тяжело, и фигура Родиона казалась перекособоченной, словно корявое дерево после встречи с безжалостной молнией. Олег приосанился практически бок о бок со своим дядей. Он пытался казаться серьезным, вот только руки так и тянулись к карману со спасительным шариком на резинке — источнику монотонного спокойствия и размеренного ритма. Но Олег в карман не полез, а Родион не полез в карман за словом:       — Филя, скажи что-нибудь напоследок, да и ступай с богом! — добродушно разрешил он, чуть опуская винтовку: с такого расстояния он бы ни за что не промазал.       Филипп сказать ничего не решился. Он слабо улыбнулся, его взгляд, и без того печальный, стал невыносимо беспросветным.       Олег набрался мужества и посмотрел в эти серые глаза, так остро напомнившие ему незабудки…       — Ты мне доверяешь? — шепнул он одними губами.       Филипп едва заметно кивнул. «На чьей ты стороне?» — мелькнуло в его голове, но настала пора произнести последнее слово:       — У-ху! — глухо воскликнул он, делая вид, будто готов к отчаянному прыжку.       В этот миг Олег с силой ударил ребром ладони по скрюченным пальцам своего дяди, с силой вцепившимся в винтовку. Оружие отлетело — Родион среагировал моментально. Филипп успел лишь сделать предусмотрительный шаг подальше от пропасти, как отчаянный злодей, в мгновение ока обнажив нож, спрятанный сзади за поясом, с разворота вонзил лезвие Олегу в живот.       В голову Филиппа адреналин ударил ядерной бомбой. Нисколько не задумываясь, он вытащил из рукава отвертку и, метнувшись в сторону врага, загнал «оружие» со всего размаху прямо под лопатку. Ему даже показалось, что он слышит треск разрываемой ткани, треск распоротых мышц и чего-то еще чрезвычайно важного для жизни.       Филипп нанес этот удар и отступил. В критические моменты он был всегда собран, ничто не могло поколебать его решимость, каждое движение давалось легко, а тело становилось словно невесомым. Страх должен окрылять, а жажда жизни — давать хладнокровие.       Олег стоял на коленях, странно раскинув руки в стороны, и тупо провожал взглядом свежую кровь, покидавшую тело и пропитывавшую его футболку.       Сумка плюхнулась в росистую траву. Родион, ссутулившись и едва заметно шатаясь, с отверткой в спине шагал прямо на Филиппа, пытаясь оттеснить его к самому краю обрыва, а Филипп медленно отступал, не упуская из виду ни одного телодвижения этого монстра.       — Ну, что? Ублюдок ты чаморный! Умеешь же ты отблагодарить! — Филипп бросал вызов, и гневными словами он тоже бросался, балансировал почти что на грани, играя с судьбой и жестоким убийцей.       «Выживу или нет? Да или нет?» — Нездоровый азарт пылал в душе, но сердце билось ровно.       Родион шел на него, словно медведь с досадной занозой где-то под толстой шкурой. Лицо его перекосилось от боли и явной досады. Не так, ох, не так он планировал провести свой день. И дело заключалось уже не в деньгах: бешено хотелось разорвать врага в клочья, зубами вгрызться в горячую плоть, убить наглеца! Убить во что бы то ни стало!       Подавшись всем корпусом вперед, он уже занес было руку для того, чтобы схватить Филиппа за шиворот, — Филипп резко отпрыгнул: он не желал быть чьей-то добычей. В эту секунду раздался выстрел: Олег нашел в себе силы, чтобы подтвердить свой статус первоклассного стрелка.       Через дикую боль, через подступающее забвение, почти что с того света он ухитрился пробить своему дядюшке сердце. Винтовка упала из ослабевших рук.       Из груди Родиона вместе с хлещущей кровью вырвалось душераздирающее «Нет!!!» — и разметалось гулким эхом. Родион потерял равновесие и рухнул со скалы. Тело звучно ударилось о прибрежные камни — там и осталось, окровавленное, изувеченное, мертвое.       Филипп бросился к Олегу. Тот не предал, спас ему жизнь, отдав свою взамен…       Олег лежал на спине, одной рукою хватаясь за пучки травы, будто бы она могла удержать его на этом свете, второй рукой он шарил по карману широких штанов, пытаясь нащупать там что-то очень ценное. Он умирал тихо: ни слез, ни стенаний, лишь светлые глаза искали незабудки. Олег еще раз хотел взглянуть на Филиппа, еще раз, последний, самый важный в его жизни.       Филипп упал перед ним на колени — футболка совсем потемнела, а ручка ножа синела одиноким аконитом, убийственно ядовитым проводником в небесное царство. Филипп не знал, что нужно делать, и он не делал ничего, лишь пальцы его вцепились в лохматые волосы.       — Ты, ты мне доверяешь? — едва слышно прошептал Олег, совсем не моргая, пытаясь запомнить глаза-незабудки, чтобы унести их блеск с собой в могилу.       — Да! — торопливо отозвался Филипп, склоняясь над ним низко-низко. Он безумно хотел вдохнуть в умирающего хотя бы частичку жизненной силы, но понимал, что это невозможно.       — Возьми. — Рука Олега наконец-то извлекла из кармана то, что искала: мячик на резинке, маленький глобус, служивший ему настоящим спасением в тяжелые минуты. А потом Олег затих. Веки его медленно сомкнулись, и Филипп взял подарок уже из руки мертвеца.       С тяжелым вздохом Филипп опустился рядом и хмуро уставился на слегка потрепанный мячик. Цветная фольга, обрамляющая его, местами слущилась и кое-где морщила, да и сам шарик казался не идеально круглым, а каким-то угловатым, что ли. Филипп задумчиво начал снимать с него обертку — возглас удивления сорвался с обветрившихся губ: ключ от машины и предохранительный клапан — тот самый, без которого машина не могла тронуться с места, — словно конфета, были тщательно упакованы в нарядный фантик.       Филипп крепко сжал подарок в ладони — это была судьба! На коленках он подполз к брошенной сумке и раскрыл молнию — золото сверху и денежная начинка. Брать и бежать — вот единственно верное решение!       Брать и бежать. И будь что будет. Денег было так много, что хватило бы и долг оплатить, и хорошую клинику найти за границей. Клинику, врачи которой непременно вылечат его почти незрячие глаза, которые обязательно избавят его от ненавистных очков. Он купит родителям очень хороший дом, такой, о котором они всегда мечтали: с маленьким прудиком и кованой скамейкой, как на картинке из журнала. Его больше никто не будет преследовать. Он рассчитается с долгом и сбежит, или наоборот: сначала сбежит, а потом рассчитается. И черта с два его обнаружит полиция! Кругом валялись трупы, а через пять дней ожидался вертолет — времени оставалось немного: очень скоро сюда нагрянут люди в погонах. А это означало, что нужно было спешить.       Филипп одним рывком застегнул сумку, еще крепче сжал заветную деталь в ладони, взглядом попрощался с Олегом и быстро направился к гаражу.       Штаны намокли от росы по щиколотку, а сердце щемило от осознания того, что за правым плечом находилось полмиллиона долларов. Ради этого стоило расстараться.       Когда Филипп ступил на порог гаража, в груди тихо екнуло: непреодолимо захотелось взглянуть на мертвецов. Он точно знал, что трупы лежали в смотровой яме, лежали и разлагались, и наверняка проголодавшаяся мошкара кружила над их искаженными лицами. В помещении витал тошнотворный запах смерти, и, если бы совсем не пахло, Филипп наверняка бы заглянул в братскую могилу. Его воображение рисовало такие жуткие образы, что, пожалуй, было бы легче посмотреть на реалии и разубедиться в фантастическом кошмаре. Но Филипп все же приободрился, потрогал сумку и перестал думать о покойниках.       Он открыл дверцу машины и закинул сумку на переднее сиденье. Оставалось самое главное — установить предохранительный клапан на место. Отвертки уже не было, и требовались инструменты. Поразмыслив пару секунд, Филипп распахнул багажник: чемоданчик с автомобильными винтиками-шпунтиками и разномастными крутелками обнаружился там, где ему и полагалось быть. А еще скотч, канистры с бензином и внушительный запас провизии: Родион с Олегом к побегу подготовились основательно.       Когда последний недостающий автомобильный пазл занял свое место, Филипп сел за руль и повернул ключ в замке зажигания, ровный шум мотора был для него самой прекрасной музыкой на свете. Если у машины все хорошо — значит, свою работу он выполнил основательно.       Пожелав самому себе счастливого пути, Филипп покинул жуткое место. Он выехал из гаража и остановился: негоже было оставлять ворота нараспашку — словно могилу раскопать и не зарыть обратно.       Филипп вылез из машины и начал закрывать железные двери, сначала одну, потом другую, и, когда вторая створка гулко лязгнула о первую, тяжелый удар обрушился Филиппу прямо на затылок.       Голова закружилась, а перед глазами все поплыло, но каким-то чудом Филипп не упал, уперевшись ладонями в холодный металл. Следующий удар тяжелым камнем пришелся прямо в не пробиваемую подобным снарядом дверь — Филипп увернулся: жажда жизни и широта появившихся возможностей придали ему недюжинные силы.       Очки едва не слетели — Филипп успел вернуть их на переносицу.       — А! Старый знакомый! — воскликнул он, с досадой потирая ушибленное место.       Дед Макар выглядел не самым лучшим образом: левое веко его нещадно дергалось, воспаленные глаза гноились, а во всклокоченной бороде застрял репейник. Тощий и верткий, он резво отступил от ворот и, занеся крупный камень над головой, начал медленно наступать на Филиппа.       — Отдай! — голос его сипел и надрывался, то и дело срываясь на кашель. — Отдай сумку! Это мое! Я хочу к белым слонам!       Филипп сделал несколько шагов назад. В этот момент обезумевший старик с хриплым криком бросился на него. Филипп ловко увернулся — Макар оступился и рухнул в ближайшие кусты вместе с камнем — обломанные ветви облепихи жалобно затрещали.       Филипп не успел выкрикнуть что-нибудь едкое, циничная брань так и осталась вертеться на языке, потому что дыхание попросту перехватило: красная лента быстро поползла по траве прямо к нарушителю спокойствия.       «Полоз! Багряный полоз! — осенило Филиппа. — Он мстит за золото! Не хочет, чтобы его увозили!» Суеверный страх связал Филиппа по рукам и ногам, он замер в оцепенении, когда зубы красного щитомордника вонзились в щиколотку Макара. Тот вскрикнул, хватаясь за укушенное место, а змея тут же скрылась в высокой траве. Вероятно, Макар придавил ее во время падения, но лесной житель не пожелал остаться в долгу.       — Ааа! — заголосил Макар совершенно другим голосом, и звук этот мигом вывел Филиппа из ступора.       — Сейчас! Я сейчас! — Филипп больше не медлил. Присев перед дедом, одним движением он задрал его грязную штанину — на сухой щиколотке виднелись две багряные точки.       — Убери это! — завизжал Макар, размахивая руками. — Пожалуйста! Убери!       Недолго думая, Филипп двумя пальцами сжал прокушенную складку кожи — из ранок показалась кровь. Отбросив брезгливость подальше, губами он припал к багряной отметине. Горечь сразу же опалила язык — Филипп с силой сплюнул. Слюна была желтоватая: яд еще не успел всосаться полностью.       — Филя, я не хочу умирать, Филя, — бормотал старик, прижав к себе руки и сложив их будто в мольбе. Филипп не отвечал. Его челюсти уже сводило, язык едва ли не онемел. — Да слышишь ты меня или нет?! — Тело Макара начала бить судорога. Он сильно дрыгнул ногами — не удержавшись, Филипп, стоявший перед ним на коленях, упал. Очки слетели с носа и, угодив под левую пятку Макара, подозрительно хрустнули.       — Нет!!! — вскричал Филипп, зарываясь пальцами в наст, разрытый подошвами деда, — острые осколки больно вонзились в ладони. — Что ты наделал! — он едва не зарыдал. — Как мы теперь до города доедем?!       Макар не отвечал, его словно забило в лихорадке. Отбросив в сторону бесполезную оправу, Филипп перекинул руку Макара себе через плечо и, вынудив пострадавшего подняться, потянул его в сторону машины.       — Золото, мое золото… — простонал Макар, когда Филипп, с остервенением бросив свою сумку на заднее сиденье, осторожно опустил его по соседству с водительским креслом.       — Какое золото? Угомонись! — рявкнул Филипп, на ощупь пристегивая беспокойного пассажира.       — Рюкзак, тот рюкзак! — На губах Макара появилась кровь. Он захрипел и закашлялся. — Возле гаража остался.       Филипп грязно выругался: он почти ничего не видел, лишь силуэты да размытые краски. Деревья, булыжники, трава — все потеряло четкие грани, но приобрело дрожащую ауру. Руки нащупали мобильный телефон. Приблизив его к самым глазам, Филипп включил режим видеосъемки, максимально увеличил изображение, тем самым создав для себя, условно говоря, своеобразную лупу. С тем и пошел, пытаясь найти брошенную вещь.       Вот он! Тот самый рюкзак с золотым песком Макара, Степана, Глеба и слитками Родиона — тяжелый! Филипп перекинул ношу через плечо и, продолжая смотреть в экран телефона, двинулся обратно. Когда вторая порция богатства упала рядом с драгоценной сумкой, Макар уже не дышал: на ресницах, закрытых смертельной дланью, лишь поблескивали слезинки. Макар так и не смог лицезреть вживую белого слона.       — Твою мать, дед! Ты чего?! Ты чего, дед?! — в истерике закричал Филипп, тряся за плечо мертвое тело. Отчаяние разрывало его душу: проклятое место не отпускало никого.       Филипп устал. Он больше так не мог. Но сзади, на пассажирском сиденье, лежало солидное богатство, и осознание этого не позволяло падать духом. Филипп вытянул Макара из машины и усадил его у ближайшей сосны, приперев спиной к растрескавшейся коре. Ни на миг Филиппа не посетила мысль о том, что труп Макара непременно сожрут дикие звери, что тело Олега, оставленное на берегу, будут терзать клыки голодных волков. Он выдохся, больше не мог. И в мозгу билось только одно желание: выжить!       Вернувшись к «Ниве», Филипп достал из багажника скотч и приладил мобильник к приборной панели так, чтобы через экран было видно лобовое стекло. Это было чистое безумие: Филипп не знал, как долго он сможет так ехать. Однако, деньги и золото требовали того, чтобы за них боролись. Дорога до ближайшего города была одна. Раздобыть там очки и гнать дальше по полной — такой план сложился у Филиппа в голове. Самолет прибудет через пять дней, потом начнутся поиски и его, Филиппа, объявят в розыск. Нужно было успеть как можно быстрее добраться до любого жилища.       Филипп был готов. В рюкзаке он нащупал самородок, напоминавший голову полоза, и с размаху швырнул его в заросли крапивы. Сгусток проклятия остался лежать в ядовитой поросли, а машина, «Нива-Рысь», довольно и сыто заурчав, покатила по песчаной дороге.       Филипп ехал не быстро, его глазами стала крошечная видеокамера, но он точно видел свою цель, четкую, яркую и абсолютно осознанную. И не было вариантов «да» или «нет», Филипп точно знал то, что своего он добьется.       Только вперед — говорили колеса.       Только вперед — шелестела листва.       Только вперед — билось в сердце без спросу.       Только вперед — повторяла мечта.