Сказка — ложь?

Гипермаркет приветливо встретил меня яркими цветами еще не снятых новогодних украшений, гомоном объявлений о невероятных (потому не существующих) скидках, пиканьем пробиваемых товаров и нерасшифровываемой тарабарщиной из рации охранника на входе. Я торопливо занырнул внутрь, спасаясь за дверями от зимней голодной стужи. Все тут было таким… реальным и привычном, что я почувствовал всем телом, как расслабляются защемленные шизой и холодом мышцы. Поборов порыв обнять охранника (вот уж кто точно ни в какие сказки, особенно разряда «Это не мое! Оно само в карман прыгнуло!», не верит, оплот логичности в моем пошатнувшемся мире!), я вошел в торговый зал. Первыми из съедобных продуктов меня приветствовали осетры в больших аквариумах, лениво покачивая плавниками. Я глянул на них мельком и сразу же отвернулся. Чур меня, чур. Помнится, говорил воспитательнице, что поверю в сказки, когда со мной рыба в магазине заговорит, предлагая три желания… На лотки с разделанной заморозкой смотреть тоже не стал. На всякий случай. Мало ли, вдруг и в рассказах про зомби есть доля правды? В отделе рядом с пивом стоял квас. Я невольно вспомнил анекдот: «А что, если лягушки просто хотят квас, но не могут произнести букву «с» — и покачал головой, криво ухмыляясь. Моя лягушка все сказать может. А вот заставить ее помолчать… Подцепив с возведенных креативщиками в честь Нового года пиврамид Хеопса две жестяные банки пива по поллитра и кальмаров на закуску (про них вроде никаких сказок не было сложено, а если сложено — то незнание сказки освобождает от шизответственности!), я направился к кассам. По дороге напряжение начало возвращаться. Бесили все, кто двигался в одном со мной направлении и тормозил, те кто двигались в другом направлении и наперегонки старались переехать тележкой, бесили еще больше. Словно они не давали мне скорее вдохнуть свежий воздух, не давали выбраться из этой трясины. Сговорились, осознал я неожиданно четко. Сговорились проучить меня! — Карта есть? — басовитый голос шаром для боулинга выбил страйк из моих мыслей о всемирном заговоре. Тучная кассирша тяжело вперила в меня уставший взгляд и добила: — Пакетик нужен? Что-то отрицательно проблеяв, я помахал, как белым флагом, над терминалом банковской картой и прижал нехитрые покупки к груди. Домой. Скорее домой! — Покупайти яблочки! Сочнаи, домашняи! — скрипучий голос настиг меня, готовившимся к нырку в холод, уже на выходе из магазина. Истонченные нервы взвились ультразвуком, я неосознанно обернулся. Это была низенькая сгорбленная старушка, укутанная в черную потрепанную молью и советской властью шубейку да в серый платок. У ее ног, обутых в такие же пенсионерские валенки, стояли коробки с пожухлой от холода зеленью, яблоками и яйцами. Виноватая мысль уколола меня в совесть: надо хоть яиц купить Горынычу, что ли, а то я все на незатейливые яичницы извел. — Почем яйца, бабуль? — указал я на ровные белые и коричневые шары с кое-где прилипшими перышками. Сразу видно, натуральный продукт — от таких Горыныч точно не откажется. А постоянные покупатели и на подушку таким кэшбеком накопить смогут. — Пядисят рублев за десяток, касатик, — тут же улыбнулась почти беззубым ртом старушка и рука ее зависла над яйцами, как крюк в автомате с игрушками. — Домашняи, свежаи! Тока седня утрецом Рябушка моя снесла. Тебе скока? Тому, что курицу зовут Ряба, я уже не удивился. Действительно, чему? После вчерашнего не удивлюсь, если среди десятка хотя бы одно окажется золотым… — Возьми ишо и яблочко наливноя, милок, — не преминула толкнуть товар старушка. — Сладкоя, хрустящия! Сорт значится особишный, отлежится у меня месяц-два после срыва — и вкуснее него ничаво на белом свете нету! Попробывай, не пожалеишь. Не знаю как на вкус, но на вид яблоко в протянутой сморщенной ладони было достойно как минимум библейской роли. Но я был неверующим не только по сказочным ролям, да и яблоки не особо любил. К тому же и пакета не было, бутылки и так подмышками нес, а закусь по карманам распихал. Так что только я был готов показать пример Еве и произнести сакральное «нет»… — Давай одно в подарочек к покупочке завярну, уж больно ты на внучка маво похож. — Приговаривая о пользе фруктов в период авитаминоза, старушка проворно положила яйца в неведомо откуда появившийся пакет и добавила к ним самое крупное яблоко из ящика. — Ежель понравится — еще придешь к бабе Аде. Я каждый вечор тута. Машинально принимая весомый пакет, я случайно задел ее толстые скрюченные пальцы — и вздрогнул. Резко, неожиданно, сильно. Как когда случайно касался бабушку Яну в детстве. Нервный смешок рванулся наружу. У меня что, на всех бабушек теперь такая реакция будет? Будто током шибануло. Нет, вдруг понял я, не шибанула — а словно всосала весь мой ток в себя. Я еще раз прислушался к ощущениям — внутри была… пустота. Ошарашенная, стерильная… ничего больше не напоминало о том взвинченном нервном раздражении. Поняв, что слишком надолго застыл, занимаясь самоанализом, и мешаю другим покупателем, я сконфуженно улыбнулся наблюдавшей за мной подслеповатыми глазами продавщице и поспешил к выходу. «Нет тут никакого особенного, — принялся я себя скорее успокаивать — нервы и так ни к черту после лягушонка, мне еще одной фобии не хватало! — Просто шаль шерстяная, бабка наверняка терла ее пальцами, пока укутывалась теплее, а дальше в дело вступила обычная физика. И никакой мистики. И тем более — сказок!» Я заставил себя не заострять внимания ни на своей реакции, ни тем более на неожиданном подарке. Расслабился. Как любил говаривать Владлен (особенно в ответ на вопрос, как он личную жизнь в гомофобной России устраивает): дают — бери, бьют — беги. Тем более зачем добрую старушку расстраивать только из-за своего обострения? Есть-то меня никто не принуждает. Есть, надо признаться, захотелось: яблоко было на редкость пахучим для такого времени года. Обычно магазинные тоже выглядят неплохо и запах кое-какой есть, но это… М-м-м. Даже слюна от вида наливного большого фрукта выступила. Я шумно сглотнул и заставил себя положить яблоко (и когда успел в руки взять?) обратно в пакет. Даже если оставить сказочные глупости, в немытом плоде может таиться и вполне обычная угроза в виде глистов. За это в садике детей ругаем. Но желание совсем не прозаично сожрать фрукт прямо на ходу пересилило бы и этот страх, если бы на холоде зубы не зашлись. Я мысленно взвыл, зажмурился и схватился за ноющую челюсть. Проклятый зуб! Кажется, доктора Айболита все же придется посетить в скором времени… Замешкавшись у входной двери в поисках ключа от домофона (чужая связка ключей все еще была незнакомой, а отмерзшие пальцы плохо слушались), я чуть не выронил всю свою добычу, когда сзади раздалось: — Здравствуй, Ваня! — З-здравствуйте, баб М-маша! — то ли от холода, то ли от страха, прозаикался я тоном громче нужного — у соседки были проблемы со слухом. — Да не голоси так, слышу я теперь, — отодвинув узловатым пальцем край по-мышиному серого пухового платка, она гордо продемонстрировала слуховой аппарат. И я напрягся. Хуже всевидящей соседки может быть только всеслышащая, особенно если у тебя вдруг появилось, что скрывать. Память судорожно начала пролистывать киноленту событий назад в поисках ответа на вопрос «А не слишком ли мы шумели вчера?». Вроде максимум, что я мог сделать — это шумно сесть на скрипучий диван или громко храпеть в спасающем от кошмара реальности сне. Никакого криминала, верно? Словно подслушав шорох паники в моем мозгу, старушка вдруг спросила невиннейшим из тонов: — А что, Вадик уже повертался из забугорища? Внутри все ухнуло жирным филином с ветки. — Уху. Ой, нет еще! — замешкался я, но решил не лукавить. Врать ей было все равно, что полиграфу. Только тот в случае ложного ответа всему дому не расскажет, что у Вадика теперь не квартира, а притон. — А с кем это ты вчера тогда разговаривал? — Я мог поклясться, что от любопытства у нее даже платок зашевелился, когда новоприобретенные слуховые локаторы настроились на меня. Я отвернулся, скрывая досадливо поджатые губы. Вот же вляпался! Владлен не раз жаловался, что строители собирали дом по принципу «не беда, что стены тонкие — сверху еще обои будут». А потом обычно радовался, что единственная соседка попалась тугоухая — а то после некоторых разноголосых ночей даже традиция всегда здороваться не уберегла бы его от типичного клейма бабушек на лавочке. — Да это я сказку по ролям репетировал для детского утренника. Знаете, про Ивана и Царевну-лягушку, — поспешно оправдался я своевременно вспыхнувшей идеей. По тому, как уголки ее потрескавшихся губ перестали тянуться к ушам и уныло направились к подбородку, я понял, что шалость удалась. И тут же поспешил утешить старушку: — А давайте я вам пакеты помогу донести! Все равно по пути. Растаявшая от проявленной заботы соседка больше допрос не устраивала. Попрощавшись с ней и дождавшись, пока изнутри металлически вжикнет задвижка на ее потрепанной временем и прикармливаемыми котами двери, я шумно выдохнул. А что, если бы она оказалась чуть более настороженной и вызвала бы полицию? Мало ли, решила бы, что я приход словил, или что позвал друзей, и мы сейчас начнем незаконно громить хату под сатанистский рок. Что бы наряд обнаружил? И вместо приговора одному мне, вместе бы с ними потом сказки нашим соседям в смирительных рубашках зачитывали бы… Открывал дверь я с надеждой, что надышался чего прошлый днем, а сейчас на свежем воздухе все выветрилось, оставив чистую, одинокую ква… — Т-ква-к где ты был? — сварливой женой приветствовал меня лягух. — Мне уже пор-ква растирать бочок для с-ква-льпеля? Видать, чтоб такое выветрить, ураган Катрина нужен. Я снова вздохнул и, нагнувшись, начал развязать шнурки на уже начавших оттаивать на коврик ботинках. — Тише говори, а то придется, — пропыхтел я, дергая ледяные узлы. Голос я, конечно, понизил: слишком свежа была память о всеслышащем шпионе за стеной. Воображение вообще рисовало бутерброд из стена-плюс-граненый-стакан-плюс-усовершеннованное-слуховым-аппаратом-ухо-старушки. Желудок не в тему заурчал. — До скатерти-самобранки круглосуточной ходил. Откормить тебя решил, а то врачи как нагрянут — за живодера меня примут. Ты вон какой худющий, кожа да кваки, даже есть нечего. Лягушонок в ответ то ли мудро промолчал, то ли прислушался к моей угрозе и проквакался по всему моему родословному древу шепотом. Хм, а лягушки умеют шептать? Я ненадолго задумался над этим, механически варганя нехитрый ужин Горынычу: достал заготовленный Владленом корм из морозилки, отколол порцию и поставил в микроволновку. Та зажужжала, размораживая коктейль ингредиентов, стандартных для какого-нибудь ведьминого зелья: откинувших не только хвост ящериц, менее удачливых, чем моя, лягушек, голых мышат… Я покачал головой. Сколько же раз гости Владлена открывали морозилку в поисках священной студенческой еды — пельменей, — а находили это? Помню мой первый раз… К счастью, заглядывать сюда приходилось не часто: Горыныч питался всего два раза в неделю. Я его вчера должен был для разнообразия живой пищей покормить… Но уж слишком эта живая еда протестовала. Я наблюдал за обратным отсчетом на дисплее и, как только загорелась единица, быстро нажал «Стоп» — оповещение о готовности этой машины пыток вполне могло напрячь несколько этажей соседей, решивших, что по городским ретрансляторам объявили тревогу об атомной атаке. Неся еду к «столу», я смотрел в тарелку и чувствовал только пустоту: вот, что обычно происходит с героями сказок вроде «Малахитовая шкатулка», «Царевна-лягушка» и «Золушка» в реальном мире. Их съедают. И если замечтаешься — тебя тоже съедят. Надрессированный Горыныч сразу распахнул пасть, едва я только приоткрыл крышку террариума. Яйцо отвлекающим маневром легло в жадную пасть, тарелку я поставил на дно. Bon appetit, что ли. — Так ква-кую думу надумал насчет меня? — терпеливо дождавшись, пока я не закрою крышку террариума (ученый!), тихо спросил лягушонок. Я наградил его тяжелым взглядом, чувствуя непомерную усталость. А говорят, в отпуске люди отдыхают… — Решил, что мне проще поверить в то, что я сошел с ума, чем в то, что сказки реальны. Я кивнул своим словам и недавним мыслям. Робот, чип в мозгу, неизвестная сыворотка (есть же сыворотка правды, под которой что угодно расскажешь — может, под ней и кто угодно заговорит?), да мало ли вариантов? Если постараться, объяснить логично можно все что угодно. — И чего это тебе, извиняюсь покорно за любопытство, с-ква-зки сделали? — неожиданно возмутился лягушонок. Балансируя на бортике своей недавней клетки, он выглядел комично, но мне почему-то было не до смеха. — Серый волчок и ква-кусь за бочок до бессонницы в детстве довели? Или гуси-лебеди за гузку мелкого пощип-ква-ли? Али может, слишком рано узнал, что Деда Мороз-ква нет? Ква-ти, Морозко существует, только подарки не раздает. Беру свои слова обратно — пожалуй, все, кроме этого. Я насупился и, пародируя волка из «Трех поросят», с вредным удовлетворением дунул на лягушонка. Тот покачнулся и с пронзительным кваком плюхнулся назад. Губы сами дрогнули в улыбке. — А тебе какое дело? — Несмотря на ворчливый подтекст, моя улыбка смягчила фразу. Закончив барахтаться, лягух сел на свои длиннопалые лапы и вновь (укоряюще?) уставился на меня. — Насколько поним-ква-ю, самое прямое. — Выглядел он и правда очень серьезно. Я опустил взгляд на свои сомкнутые в нервный замок пальцы, потер подушечками больших выступающие костяшки и сдался. Только постарался оформить свое поражение как можно логичнее и объективнее: — Потому что они нелогичны. Вот какой нормальный принц после вечера клятв любви и жадных взглядов глаза в глаза на следующее утро будет искать свою суженую с помощью туфельки? Причем даже не сам, а с помощью слуг. Неужели настолько забыл, как она выглядит? Или ему в ней больше всего размер ноги понравился? А Белоснежка? Кто вообще придумал что целовать труп романтично? Это же антисанитария! — Ква! Не совсем труп, — тактично поправил лягух. Я отмахнулся: — Тогда это нарушение личностных границ! Как можно целовать кого-то без спроса? У нас бы это расценили как домогательство. Вот потом на таких сказках и вырастают маньяки! Кстати о них: чего только стоит «Красавица и чудовище!», — воодушевленно вспомнил я, собираясь вознегодовать на тему запираний и стокгольмских синдромов, но меня прервали: — Тебе никто не го-ква-рил, что надо быть проще? Что с-ква-зки — о добре, волшебстве и любви, а не о маньяках, заболе-ква-ниях и домогательствах? — Да, говорили, — не мог не согласиться я. — Одна говорящая лягушка, но не думаю, что это весомый аргумент — так, грамм двести. — Очередной возмущенный квак я привычно проигнорировал. — Кстати, раз ты у нас верующий, ответь: а пачкаются ли глаза у Колобка, когда он катится? А он мягкая сдоба или сухарик? Черствеет с возрастом — верно про него? — Еще спроси, не ломается ли хребет у коней под богатырями, ква, — последнее вышло особенно четко из раздувшегося от негодования зеленого горла. — Или квак Змей Горыныч летает с такими маленькими крылыш-ква-ми. — Ну, это парадокс шмеля, — умудренный программой физики, улыбнулся я. — У-у-ква, у-у-у! — Кажется, сегодня я впервые увидел, как лягушка пытается спародировать волка, одновременно лапами затыкая себе уши. Может, мне вспомнить детскую мечту и пойти дрессировщиком в цирк? Хотя я в какой-то степени и так им работаю. — Еще вопросы остались? Остались, но смысла в них по-прежнему не появлялось. Как и в том, чтобы спорить с едой: пусть я и не ем лягушек, у меня в знакомых есть минимум один, кто им вполне рад. Кстати, чего я о нем все лягушонок да лягух? — Как тебя зовут-то, царевна-лягушка? — вполне миролюбиво поинтересовался я, но она почему-то обиделась. — Эй! Я же тебя красной девицей не кличу-ква! Действительно. И как меня за такое преступление в нашем толерантном мире не посадили еще? Или они со службой защиты животных спорят, кто больше имеет прав поиметь мою уголовную ответственность? Я снова улыбнулся своим мыслям. Наверное, хороший знак. Хотя бы депрессия в букет псих-проблем вьюном не вплетается. — Елисей я, — вдруг гордо заявил лягушонок. И я как-то… не удивился. Действительно, как же еще могут звать сказочное создание, если имя «Иван» в этой сказке уже занято? — А тебь-ква? — Иван, — представился я, размышляя: просто имя сойдет или надо как детям в саду именем-отчеством? — Царевич или дур-квак? Я неверяще посмотрел на этот комок сарказма. Мне показалось, или он меня подстебнул? Дожили. — А тебе есть разница? — Если царевич — то стоит просить поцелуя. Если дур-квак — то с тебя крова да пищи кватит. А если еще баньку-ква истопишь… Он мечтательно зажмурился. Вот снова завел эту шарманку, что ж ему так сказочное гостеприимство покоя не дает? Ладно, будет ему банька. Я хмыкнул: — Истоплю-истоплю, барин. Сейчас на газ поставлю, солички для ванны посыплю, веничек лавровый добавлю, тебя под зелены лапоньки провожу… — Елисей согласно кивал на каждое мое предложение, не подозревая подвоха. — Да и сварю суп лягушачий, — тем же услужливым тоном закончил я. Квак был похож на ик. Горыныч, уже заглотавший яства, сыто прикрылся кольцами и бдил из-под них на свой неудавшийся ужин, больше не дергая в его сторону тонким языком. И правильно. Я бы тоже поопасался такой есть: судя по характеру, с ним каши не сваришь. А если не варить и так съесть — точно несварение будет. Она ж ядовитая — на язык. — А что ты там купил? — полюбопытствовал мой новый сосед, заглядывая в лежащий на полу пакет. — Тебе это еще рано, — я едва поборол порыв щелкнуть его нравоучительно по носу — так и сгубить недолго. — Это только с восемнадцати можно, лягушки столько не живут. — Чудо-чудное квак ты столько прожил, — пробурчал обиженно несовершеннолетний. А я наклонился к пакету, собираясь расставить покупки по местам. Желание выпивать, итак не особо сильное, совсем увяло, кальмар в горло тоже не лез, лучше оставлю нычку в холодильнике Владлену для акклиматизации к российским условиям. А то, поди, на французских винах этих лягушатников и сам заквакал. Да и яйца надо в холодильник поставить… Аппетит проснулся, едва только из-под вытянутой коробки с яйцами появилось красное яблоко. Я тут же запустил руку внутрь непрозрачного пакета — ноги чуть не подкосились от предвкушения, едва пальцы коснулись этого гладкого бока. Горло дернулось, шумно сглатывая слюну. Казалось, даже зубы чешутся от желания скорее вонзить их в сочный бок — жадно, нетерпеливо, чтобы хруст оглушил соседку, чтобы сладкий липкий сок потек по подбородку, чтобы… — Ква, друже, — странный голос расширил мою вселенную с размеров яблока обратно до двушки. Я сонно сморгнул, возвращая себя из по истине ньютоновского помешательства обратно в реальность. — Тебе это… яблоко, случайно не старуш-ква такая добренькая дала? Кивок вышел заторможенным. — Выследили, — упавшим голосом закончил Елисей, и внутри меня что-то тоже упало, забилось ноюще, тревожно, мутно. А потом мне показалось, что он и сам упал. Но на деле он вдруг в один протяжный прыжок со столика оказался на моей дрогнувшей руке, прямо поверх злосчастного яблока. Чтобы я точно не укусил? — Так и знал-ква! Это ее любимое обличье! Мало кто из нас способен обойти-ква условия с-ква-зки. Они наша сила — но и наша слабость. Я надеялся, что хоть здесь скроюсь-ква! Все ква-нчено! — Чье о-обличие? — голос мой сел. Я даже не понял, что эта лягушка вещала про условия сказки, силы, слабости — я вообще нихрена не понял! Кроме того, что яблоко — опасно. Червивое, что ли? Или генномодифицированное? — Ква-ролевы, моей злой мачехи, — нетерпеливо пояснил Елисей, принюхиваясь к фрукту, как собака-ищейка к вещи преступника. Вообразить отряд кинологов (квакологов?) с поисковыми лягушками вместо собак было уже выше моих сил. — В с-ква-зках, кстати, вообще два вида яблок — либо молодильные, либо отравленные, и это явно не даст жить долго, молодо и счастли-ква. — Про путеводные, по тарелке катающиеся, забыл, — машинально дополнил я. — Стоп. Так ты что, правда царевич? Царевич-лягушка? Из тридевятого царства? — Точнее, тридесятого-ква. С тридевятым, из ква-торого мачеха прибыла, у нас сейчас подпольная война. Ты почисти его, И-ква-нушка. Как водится, с самого красного бока. Есть ножичек серебряный? То, как быстро он перепрыгивал с темы на тему и грузил меня информацией, сбивало с толку. Наверное поэтому я и нож без лишних слов взял из серванта. И надрез сделал также тихо и послушно. Шипение в сгустившемся молчании было совсем не сказочно зловещим. Быть… не может. Я отложил почерневший нож в сторону, отодвинулся сам — яблока, сохранившего прежний сочный, пусть и надрезанный, вид чего-то больше касаться не хотелось. И вообще, почему в проклятых сказках проклятье передается именно через яблоко?! Почему не через непопулярную айву или питайю?! Хотя у нас в мире яблоко тоже своего рода символ проклятия… — Мне теперь ждать Кощея Бессмертного верхом на Змее Горыныче? — тем не менее постарался пошутить я. Голос почему-то дрожал осиновым листом. Я, кажется, весь дрожал, и холод шел от надрезанного ядлока (ему такое название подходит!). Будто нож форточку прорезал и сквозит через нее теперь злом. Питон сбоку нехорошо зашевелился, зазвивался кольцами, вроде как давая понять — если и прокатит кого, то не на себе, а в себе. — Главное из ква-пытца не пей, И-ква-нушка, ква-зленочком станешь, ква! — отмахнулся от меня Елисей, в панике срываясь на болотный диалект в каждом слове. В этой же панике он прыгал по столу между ножом и надрезанным яблоком, развевая дымку реакции серебра с колдовством, а потом вдруг плюхнулся напротив меня и уже знакомо приоткрыл рот: — Т-квак, срочно целуй меня! — Ты можешь объяснить по-человечески, что происходит? — запротестовал я, на всякий случай прикрывая губы ладонью. Мало ли… Я уже знаю, как далеко и прицельно прыгают лягушки. — Так сдел-квай меня человеком, и объясню! Кажется, это уже истерика. Как лечить истерику у лягушек? Пощечина? Сложно осуществить при отсутствии щек, да и пришибить недолго. Вода? Я схватил стакан со стола, набрал жидкость в рот и прыснул в Елисея. — Я уже понял, что тебе на меня напле-ква-ть, — трагично изрек мокрый лягух, отряхиваясь. Прыгать из стороны в сторону перестал и домогаться — что главное — тоже. Цель достигнута! Я поставил стакан на место и утер влажные губы. Взгляд сам собой снова соскочил на натюрморт из яблочного кондиционера и почившего смертью храбрых ножа, за который меня Раиса Никодимовна, бабка Владлена, прибьет. Если подумать, извращенный поцелуй и небольшая антисанитария не такая плохая альтернатива хоть так, хоть сяк мучительной смерти?.. Можно же и зубы ему почистить перед этим… А мне — эх раз, да ещё раз — после… — Ничего-ква, скоро вместе квакать будем на одном болоте. Специально или нет, но прозвучало зловеще. — Как они тебя нашли? Как ты тут оказался? При чем тут вообще я?! Почему яблоко? Я же не люблю яблоки! — Удушающая паника где-то внутри уронила тяжеленный мешок, и вопросы перепуганными котами вылетели наружу, царапая мне горло. — Жив ты, ква, поэтому и остался, — ответил Елисей на мой последний вопрос. Я же сел в кресло рядом со столиком и уронил голову в сложенные на столе руки. Через несколько секунд тишины, наполненной «Верить или послать, вот в чем вопрос», плеча коснулось что-то маленькое. Помнится, я недавно думал о том, чтобы она меня по плечу лапкой в утешении постучала? Ну вот и додумался, получите, распишитесь. — Не печалься, И-ква-нушка. Я вот тоже, ква, выжить не должен был. Сначала меня хотели просто в лягушонка превратить, думали, сработает — поймет родовой артефакт, что нет у меня рук держать его, да перейдет к младшему ц-ква-ревичу. А от него до совершеннолетия — к ква-ролеве-регентше. Но сложной о-ква-залась магия, на жизнь, а не на обличие, завязана. Тогда и решили сгубить. На их беду топи в лесах дремучих колдовство ис-ква-зили — и заместо того, чтобы меня со свету, ква, сжить, в твой мир перенесли. Так с-ква-зать, сжили — на другой свет. Он замолчал, наверняка переживая все эти события заново. Салатовые в сочную темно-зеленую полоску бока учащенно вздымались, горло надувалось, словно из него должен был вырваться не квак — крик. Я затаил дыхание, как ребенок в ожидании продолжения интересной захватывающей сказки. О, эта меня точно захватила. Прямо как террорист — заложника. А когда будут названы условия выкупа?.. Елисей, отквакавшись, продолжил: — По-ква я жив, не дастся меч-кваденец в чужие руки. Вот и выслеживают меня, устраняя всех, кто о-ква-жется на пути. Русалка на дубу — добрая была, первой меня приютила на болоте. Первой и погибла, по всему дубу развесили. Леший, старый дур-квак, неделю их в лесу морочил да плутал, за что и поплатился — лес почти весь выжгли, пока до него не добрались. А остатки и сами теперь увянут. Мавки, кикиморы, волки, ква-лдуны… не счесть их. И теперь ты у них на пути, понимаешь, И-ква-нушка-дурачок? И они по-ква к тебе присматриваются — квак много знаешь, насколько сильную угрозу представляешь. Скоро яблочки тебе цветочками по-ква-жутся — ягодки будут впереди! — Например? — голос отчего-то осип, так впечатлился я рассказом. Чую, вот и сказочке моей конец… Я никогда не думал раньше, что у лягушек такие выразительные глаза. И от того, что они выражали, мне хотелось выражаться и выражаться. — Тогда что нам делать? — Нам? — Елисей забавно — хотя в самой ситуации уже ничего забавного не было — округлил глаза. — О, ты уже и меня рассм-ква-триваешь? Неужто поверил? Когда от простого яблока нож начинает шипеть и оплавляться, в кого угодно поверишь. Вслух я этого, конечно, не сказал: признаваться в своих ошибках всегда тяжело, тем более, если не знаешь, ошибка это или забавное продолжение шизы. Интересно, сколько у нее еще серий планируется? Или сезонов? Надеюсь, я в нем главный герой, а не тот тупой чувак, которого убивают в самом начале для затравки… — Ну, раз тебе жал-ква ква-кого-то поцелуя, предлагаю следующее… И рассказал он мне о ведьме могучей, что сидит в огромной избушке на бетонных ножках на самой окраине, через лес дремучий. Только она помочь может, расколдовством али советом… тьфу. Сам уже стиль сказочный от этих речей перенял. В общем на описании этой ведьмы (бородавка в виде перевернутого сердца под носом, зеленющие глаза, книгой страшной обладает: томом огромным, обложка толстая в символах непонятных, чернила красные, словно кровь), а тем более на упоминании ее имени (Яна Зельская, таких немного в городе), у меня закрались нехорошие подозрения: — Бабушка, что ли? Почему-то ответный взгляд был наполнен облегчением, радостью и… сочувствием? — Кваю ж сивку-бурку… — если б мог, Елисей точно бы присвистнул. — А я дум-квал, что это мне с родичами не повезло! Что ж, раз вызвался проводником по праву крови — то, ква, веди. Тут бы стоило возмутиться — какого лешего эта жертва деликатеса мне в моем же доме (ну не совсем моем, опустим детали) указывать вздумала! Но на самом деле я был и рад начать хоть что-то делать. Пусть даже бабушка веником нас погонит в цирк или психушку — это всяко лучше, чем сидеть в чужой квартире в ожидании хозяина. И тем более лучше, чем притащить ее к себе домой, к маме и сестре… И тем более, если за ней придет кое-кто пострашнее безобидного, пусть и обидно говорливого, земноводного.

***

Уже на выходе из забитой маршрутки у меня зазвонил телефон. Выталкивая себя по принципу того, что не тонет, из душной тесноты и заодно пытаясь сохранить лягушку в нагрудном кармане в виде лягушки, а не экзотичного блина, я весь вспотел и запыхался. Вызов принял уже в блаженном «снаружи»: — Да? — Я опять не вовремя, ma chérie? — привычная игривость в голосе Владлена была непривычно наигранной. Я только глаза закатил в ответ на его подкол. Во Франции не учат, что шутка, повторенная дважды, уже не «смешно», а «сценарий Петросяна»? — И тебе привет. — А ты куда делся? — и не подумав усовеститься, что оставил меня без приветствия, продолжил бывший. — Яблоко надрезанное еще не потемнело, значит, чучуточку разминулись. Эх, не хотел бы сделать surprise — позвонил бы! Я на секунду представил, какой сюрприз могли бы устроить мы, застань Владлен нас с лягушонком за светской беседой. Стал бы тем самым пятым колесом в телеге… И боюсь, там отмаза, что мы сказку по ролям репетируем, прокатила бы как та самая телега, но уже без колес. — И вообще, чего тут так не прибрано? Ты ж всегда по дому как Золушка порхал! — Я поморщился в ответ на шутливый упрек. Это правда, я не любил разводить срач. Но тот, видимо, сам занялся разведением, пока я был… кхм, занят. — О, ça me fait chier! На кухне вообще все пылью покрылось! Ну хоть за la pomme спасибо — я голоден как французский пудель! Нет, как Бонапарт и вся его армия! И прежде чем я успел перевести «la pomme», используя школьный уровень французского, Владлен сварганил мне транслэйт красноречивым хрумканьем. Комок дурного предчувствия спер горло и с трудом ухнул внутрь. Крикнуть «не ешь, подумой» или хотя бы «на нем лягушка посидела!», да даже упомянуть полный холодильник я не успел. — Прости, если я не вовремя. О, mon dieu, как вкусно! Но я просто не мог там оставаться больше! C’est un enculé изменил мне! Представляешь? Но не жалей меня, mon amour, я не собираюсь грустить и страдать. Я собираюсь развлекаться! Жалко тебя не застал. — Я отчетливо представил, чтобы в таком случае было, и щеки обожгло краской. Мы давно с ним не спали, но намекать и предлагать он не прекращал. Был уверен, что я когда-нибудь сдамся. Да что там, в этом был уверен и я — на личном особо не складывалось, а тело требовало тепла и ласки, а не своих пальцев в дай бог смазке. Судя по звуку, Владлен облизнул испачканные соком пальцы и договорил совсем досадливым и грустным голосом: — Я настолько хочу паршивцу отомстить, что готов и с жабой какой-нибудь переспать. — А «переспать» включает в себя «поцеловать»? — тут же заинтересовался мой карман, а точнее, его содержимое. Я молча кивнул выглянувшему Елисею. — Тогда передай ему ква-ква! Передать я не успел. — Так что ты прав — сказок не бывает! — трагично изрек Владлен и зевнул. А потом еще раз. — Что-то… спать мне за-а-а-аххх… — «Х» перешло в храп, а потом я резко отдернул трубку от уха, морщась из-за грохота упавшего телефона и… тела? — Владлен? — осторожно позвал я, тихо, будто боясь разбудить его. Или боясь, что это не получится. — Ты там живой? Ответом мне была тишина. Даже храпа уже не слышалось. — Я же го-ква-рил, что яблочко непростое, — меланхолично проквакал Елисей. — Учти, я первый в очереди на рас-ква-лдующий поцелуй! Я поразился. Ведет себя так буднично, словно… словно для него это обычная повседневная ситуация, где люди яблоком от бессонницы вылечиваются с перспективой «навсегда». Действительно, совершенно обычная для совершенно обычной говорящей лягушки. — Я ни его, ни тебя не люблю, так что не подействует, — бессердечно и неальтруистично отмахнулся я, раздумывая над двумя вещами. Первое — как найти его дружка во Франции? Может, там хоть что-то от любви есть и этого хватит для пробуждения нашей красавицы? Холодное второе кладбищенским ветром просквозило мыслью: «А ведь это мог быть я», и под «пик» домофона на открывшейся двери в знакомый подъезд я вздрогнул. Приехали.