Salvation

Чон Чонгук ментально болен. Чертов псих, ненормальный, отбитый, не со света сего. Он болен душевно, он раздроблен на части, испуган. Тудум. Оно опять бьется. Чон чуть волосы на голове не рвёт. – Как так.. как так? Тудум-тудум. Не должно было биться. Он его замуровал, закопал, цепями обвил. А теперь эти цепи один за другим рвутся от взмаха единого длинных ресниц, от полуулыбки, от тихого смеха. Он не понимает, как такое могло случиться.. Как человек, который до этого был всего лишь одним из семи миллиардов, стал единственным среди них. Сидит сейчас перед зеркалом трюмо, снимает украшения, расчесывает свои невозможно мягкие волосы, хмурит брови, придирчиво оглядывая свой внешний вид. Чонгук вбирает в себя бледные оголенные плечи, маленький шрам возле шеи, хитро сверкает глазами, когда понимает, что Юнги всё видит. Медленно подходит, обнимает со спины своими фарфоровыми руками, которые целовать только надо, кладёт голову на широкие плечи. Нежно целует смугловатую кожу, которая покрывается мурашками от прикосновений, своими губами-лепестками сжигает альфу и возрождает. Чонгук хочет ближе, хочет, чтобы его и надолго, желательно, навсегда, желательно, во всех жизнях. Берёт это цветочно-трепетное тело на руки, сажает к себе на колени, наслаждаясь румянцем на щеках, таким чисто-невинным, что повеситься впору. Мин смотрит на крепкие руки, что все в соблазнительно-выпирающих венах, на костяшки, которые обросли фиалками, сиренью и багровыми колючими розами, немного застывает на этом зрелище, которое картинам французских импрессионистов конкурент. – Ты с кем-то подрался? – тихо, на грани немоты и нелепой дрожи спрашивает, пока альфа своим носом по его шее водит, сладкими поцелуями-касаниями заставляет мозг умереть, потому что кислорода катастрофически не хватает. Только сильнее вцепится в эти плечи, усеянные татуировками, только закрывать и открывать рот, как выброшенная на берег рыба, только прижиматься ближе к горячему телу, чтобы раствориться в нем, чтобы насовсем. – Вынужденная мера, – отвечает, думая о том, что просидел бы так вечность, что целовал бы эту кожу шёлковую до самой смерти, до посинения и разложения. – Чонгукки.. – и он плавится от этого надрывного «Чонгукки», от блеска этих красиво очерченных губ, от тех звёзд смущения и невинности, которые зажигаются в глазах омеги. Он со всей пылкостью и жаром прижался к так давно желанным губам, руками обхватил миниатюрное личико, большим пальцем гладил щеки. Внутри Юнги осколки планет, ураган из созвездий, звёздная пыль в сосудах, Чонгук думает, что там нечто намного большее и захватывающее, чем вселенная. И если бог существует, то он будет просить его на коленях, чтобы разрешил подержать эту вселенную в своих руках дольше. Поцелуй как тревожный полёт птицы: трепетно-волнующий, переворачивающий нутро, убийственно-прекрасный, сладкий до невозможности. Он пошловато-грубый, с укусами, с надрывным рычанием, со сладкой болью, разливающейся мёдом по коже. У Юнги плечи острые-острые, с цветущими шрамами и бледнеющими синяками. Халат, в котором тот был, сполз, оголяя тонкие ключицы, разукрашенные маленькими цветами васильков и пион. – Мой котёнок снова плохо ел и доводил прислугу до белого каления. – Чонгук эти цветы целует, на своих губах их крохотные лепестки чувствует. – Может, мне стоит его наказать? У Чонгука глаза тёмные-тёмные, но когда он слышит тихий смущённый смех Юнги, щекочущий его шею, посылающий разряды тока в 220 вольт по всему телу, его глаза просветляются, наполняются теплом, теми самыми пресловутыми звёздами, брызгами игристого шампанского. – Не могу без тебя кушать, – даже дышать трудно без тебя, мысленно добавляет. Юнги млеет, распадается на микрочастицы, когда Чон обнимает, носом зарывается в его волосы. – Собирайся, котёнок. – Тихо шепчет на ухо, руками непонятные созвездия вырисовывает. – У нас есть планы на вечер. *** За окнами белым пухом падают снежинки, оседая на прозрачном стекле, и Чимину кажется, что он попал в сказку. На улице тихо, даже не смотря на то, что сейчас время обеда. Только снующие туда-сюда машины развеивают иллюзию о пустующем сказочном городе, в котором Чимин как заточенная в башне из обязательств принцесса. Он сидит на кухне. Фруктовый чай давно остыл, но омега не прекращает попытки согреть замёрзшие руки кружкой. Во всей квартире выключено отопление, холод неимоверный. Чимина не спасает даже плед, которым он обмотался. Он всё реже выходит на улицу, а свои дни проводит или на работе, или у папы в клинике. Тонкая осенняя куртка не спасает от морозного воздуха и холода. Сегодня второй день как ему отключили отопление за неоплату. Все это время он только спит и пьёт чай в попытке согреться. Голова тяжелеет, он устало закрывает глаза и начинает напевать колыбельную, которую ему пел когда-то папа. Он думает, что у него был чудесный голос. «тихо летит звезда, оседая на коже твоей. по рельсах ехали со счастьем поезда, везли его для грустных людей. я под покровом тёмной ночи украду немного тебе. ты защищай это счастье что есть мочи, и никогда не забывай обо мне.» Его будит громкий стук в дверь. Поднимаясь на затёкшие ноги, он проклинает незваного гостя всеми известными ему ругательствами. Щелкает ключ в замочной скважине. На пороге он. Улыбается своей солнечной улыбкой, из-за которой Чимин зависает, теряется в пространстве. Ему кажется, что это сон. Ведь не может быть, чтобы именно он сейчас сжимал в своих больших ладонях его замерзшие пальцы, чтобы спрашивал, почему так холодно. Не может быть, чтобы Чимин грелся от одного его взгляда. Хосок просто хотел навестить его, а получилось, что уберег от болезни. Он ещё в первый день узнал от своих людей адрес омеги, и почему-то именно сегодня захотел его увидеть. Точнее, он всегда хочет его увидеть. Альфа смотрит на тонкую куртку, висящую на вешалке, хмыкает себе недовольно под нос. Снимает пальто и укутывает немного брыкающегося Чимина. – Куда ты меня ведёшь? Отпусти! – Не утихает омега, хоть и понимает, что силы его покидают, веки наливаются свинцом, по венам вместо крови алюминий течёт. – В тёплые края, принцесса, – усмехается Хосок. На половине пути он улавливает сопение, а потом замечает крепко закрытые глаза, чуть приоткрытые малиновые губы. Щеки омеги окрасил трепетный румянец. Чимин похож на ангела, и Хосок сделает всё, чтобы его крылья не окрасились в кровавый. *** За большими окнами самая настоящая снежная буря, ветер воет, разбиваясь об здания. Чонгук чувствует себя хорошо. Он любит, когда то, что наяву, сочетается с тем, что внутри. В руке он держит стакан с виски, и каждый раз, когда он берет его со столика, массивное кольцо на пальце с тихим звуком ударяется о стекло. За дверью Юнги. С минуты на минуту он должен выйти красиво одетым, и Чонгук всем своим естеством предвкушает это зрелище, это тело, облаченное в дорогие тряпки. Ему они не нужны. Чон думает, что лучше всего Юнги будет выглядеть без одежды. Дверь открывается с тихим скрипом. Чонгуку становится невыносимо жарко и душно, он в спешке расстёгивает пуговицу на черной рубашке, рукава которой закачены до локтей. Юнги видит, как от напряжения вздулись вены на руках, как побелели костяшки пальцев, сжимающих кожаную обивку кресла. Омега теряется, отступает немного назад. Взгляд сам по себе томным становится, тяжелым. Веки вот-вот сомкнутся. На нем обтягивающие черные брюки, сверху затянуты ремнем, инкрустированным кровавыми каплями рубина, который обвил змеей тело парня. В брюки заправлена черная рубашка, закрывающая соблазнительно-острые ключицы и такие невозможные плечи. На голове венок, что издалека похож на терновый. Но на самом деле там переплетаются рубиновые кровавые цветы, которые путаются в белоснежных волосах, марают их своею порочностью. У Юнги кожа – чистый фарфор, альфе кажется, что он похож на куклу. Только черные, горящие желанием, глаза кричат, что перед ним самый настоящий человек, из плоти и крови, бурлящей раскалённой лавой в венах. Губы, розоватые и мягкие от природы, подкрашены красным тинтом. Чонгук думает, что умрет, если не попробует их, сгорит заживо в своем животном желании. Он подлетает за несколько секунд, испепеляет грубым поцелуем Юнги, как молния сжирает дерево. Руками распаривает нежную кожу, бесится, что рубашка закрывает так много тела. Рычит в поцелуй, когда парень сжимает его волосы, когда сам прижимается, сам играет своим язычком с его. Альфа дуреет, пьянеет, сходит с ума от цветочного аромата. В мыслях матерится и проклинает все, потому что нужно оторваться, чтобы не потерять разум, чтобы не забить на приём, на который они едут, чтобы не вжать в эту же секунду такого соблазнительного и развязного Юнги в постель и трахатьтрахатьтрахать, пока малыш не сорвёт голос, не исполосует ему тело своими ноготками. Кое-как он отстраняется, говорит омеге какой он прекрасный, осыпает его комплиментами, и улыбается, видя, как алеют щеки. Возле подъезда их ждала машина с водителем. Всю дорогу Чонгук любовался их, этими горящими глазами, в которых тонули огни ночного города, в белых волосах запутывались снежинки, которые залетали из открытого по просьбе Юнги окна. Снежная буря не утихала, холодила омежьи щеки и руки. Он не удержался, хоть вечность в предвкушении губы кусай. Этот малыш не должен покидать его объятий. Чонгук берет его в охапку, зарывается носом в чуть влажные волосы, шеей чувствует холодные губы. Теплота наполняет его душу, от маленьких ручек, вцепившихся за воротник его пальта, хочется вырвать сердце всем, кто его обижал. Юнги стоит перед огромным загородным домом. Будто божество светится он, вокруг дорогие автомобили, внутри — дешевые и пустые люди. Чонгук знает. Его отец был таким. — У меня кое-что есть для тебя, — говорит Чон, доставая из машины две небольшие бархатные коробки. Через минуту Юнги видит в его руках чёрную маску, на которой выведены простые, но неописуемо красивые, узоры. Тонкий материал касается нежной кожи, сильные руки с трепетом завязывают шёлковые ленты на затылке. — Готов? — Да. Пальцы рук переплетаются, когда открывают массивные позолоченные двери.