Salvation

The Neighborhood – Honest Такое чувство, будто это уже было. Чонгук стоит на детской площадке, смотрит на двух омег, с которыми играл в прятки, ищет взглядом папу. Тот сидит на лавочке и лучезарно улыбается сыну. Как в замедленной съёмке он видит, как один омежка поворачивается к нему лицом. На альфу смотрит маленькая копия Юнги, щурит глаза от солнца, смеётся, хлопает в ладоши и кричит, что он теперь должен их искать. Чонгук поворачивается лицом к дереву, закрывает глаза. Один. Солнце закрывают грозовые тучи. Два. Птицы в немом крике покидают детскую площадку. Три. Странные звуки слышит маленький альфа. Четыре. Он думает, что это нормально. Пять. Выстрел. С громким звуком в голове просыпается Чон. Он чуть дрожит, весь в холодном поту, руками прикрывает мокрые от слёз глаза. Быстро убирает влагу с лица, пытается нормализировать дыхание и унять дрожь. Краем глаза замечает копошение возле себя. С замиранием сердца наблюдает, как Юнги причмокивает и потягивается во сне. Лучи утреннего солнца обрамляют его лицо, и Чонгуку кажется, что молочная кожа светится изнутри. Его ресницы трепыхаются, губы приоткрыты. Похож на ангела. Только крылья поломали, а нимб согнули. Альфа всматривается в его лицо, как ювелир в свое изделие, он замечает, что тот хмурит брови и начинает сжимать пальцы на руках. У Чонгука сердце в бешеном ритме заходится, ведь он стал свидетелем самого прекрасного явления. Он хитрит. Закрывает глаза, дышит медленнее, делает всё, чтобы Юнги думал, что он спит. Он слышит непонятное бормотание, вздохи и, кажется, мат. Альфа еле держится, чтобы не рассмеяться. Тем временем омега считает его шрамы и всматривается в татуировки, ища хоть какой-то смысл. Угольно черные волосы Чонгука рассыпались по подушке, лицо его расслаблено. Юнги необычно видеть его таким умиротворённым, без вечно хмурого выражения лица и чуть заметной морщинке на лбу. Он заметил, что она появляется всегда, когда мужчина чем-то недоволен или когда злится. Одиннадцать – столько шрамов он насчитал на неприкрытой покрывалом груди. В голове каша, в руках дрожь, в глазах – желание. Он хочет ощутить его кожу, поверить, что всё это не мираж. Медленно поднимает руку вверх и, едва касаясь, очерчивает длинными пальцами идеальный профиль, проходится указательным по кончику носа, губам, шее. Опробует на ощупь каждый из одиннадцати шрамов. И испугается, когда поймёт, что за ним наблюдают. Озорные огоньки переходят в костры, когда Чонгук встречается взглядом с Юнги. Румянец рисует свои узоры на бледных щеках, он рефлекторно зажмуривается. Слышит тихий смех и рассыпается на микрочастицы от голоса альфы. Прячется под одеялом, надеясь, что оно скроет его пылающие щеки. Омега уже собирается тихо вылезти из своего укрытия, как чувствует на себе чужие руки. В его макушку утыкается носом Чонгук, вдыхая запах винограда и жасмина, водит им по шее, опаляет ухо жарким дыханием. – Полежи со мной так, – слышит Мин тихий шёпот. – Мне снова снился папа. Между ними только молчание, что незамысловатой мелодией успокаивает мысли обоих. Юнги в этом молчании топит свое смущение и отчаянность, а Чонгук боль и боязнь сломать этот хрусталь, который он прижимает к себе. Молчание не возводит между ними бетонные стены, оно нежно и ласково окутывает обоих, даёт время разобраться и подумать о тех чувствах, которые увеличиваются в геометрической прогрессии. Казалось бы, омега ненавидел Чона, а тот всего лишь хотел его трахнуть. Откуда эта трепетность по отношению к Юнги? Когда Чонгук успел соорудить в своей голове трон и посадить на него Мина? Что вообще происходит, и почему никто не хочет ничего менять? *** billie eilish – i love you Чонгук медленно шагает между стеллажами. Все они доверху заполнены товаром. За стенами склада шумит и бушует море, вот-вот нагрянет гроза, но альфе плевать. Перед глазами стол, на котором рассыпан порошок. Достояние, сука, всего человечества. Его окружает охрана, поставщики, что цветом смешались со стенами от страха. Рука сама тянется к яду, Чон сам себе могилу роет, ведь мало кто бросает, мало кто не умирает от передоза в грязных туалетах ночных клубов. Банковской картой делает ровные дорожки, берёт предложенную Хосоком купюру. Со вдохом его тело наполняется наслаждением, он расслабляется. Его люди смотрят в пол, не выдерживают взгляда главного, боятся снова смотреть в глубь тёмных глаз, где Аид себе пристанище нашёл, где Цербер себя как дома чувствует. Им кажется, что синее холодное пламя, густой смолой кипя в адских глазах, и на них перейдёт и живьём спалит. Чонгук зубами скрипит, голову вверх поднимает, от смертельных волн нирваны чуть ли не урчит. Под веками лик невинный выбит, в голове он распят на кресте его, Чонгука, грехов. Венок терновый оплетает голову, светлые волосы в красный омрачаются. Губы призывно приоткрыты, блестят от слюны, глаза горят огнями Содома и Гоморры. Этот Юнги – похотливый образ, чертово блядское наваждение, мираж, который он хочет натянуть до пятен перед глазами, и он это обязательно сделает. Выебет так, что сладенький сидеть не сможет. Его место у него в постеле и в груди между рёбер. – Принимаю. Единственное, что он сказал с момента приезда на склад. Оставляет брата проследить за всем, а сам выходит на улицу. Дождь умывает его лицо, одежда мокнет и неприятно липнет к разгоряченному телу. Чон в несколько шагов добирается до своей машины. Громкий рев мотора раздается вместе с раскатом грома. Стрелка на спидометре переваливает за 170 км/час. Он его не видел целый день, не слышал голоса с хрипотцой, не дразнил его своими приставаниями. Но сейчас красное марево глаза застилает, в голове «хочу» мигает всеми огнями этого порочного города. Не тормозит на светофорах – плевал он на них, не берёт трубку – ебал он все входящие звонки. До ломоты в костях хочется, до хруста в позвонке и скрежета в зубах. Зверь прячется, несчастье чувствует, скулит. Чонгук немой, он будто потонул в красном цвете, цвете похоти, цвете крови, но не цвете его любви. Его любовь бледная, измученная, поломанная, напуганная. Его любовь закрытая под чугунными замками сидит, себя не показывает, только оболочку на обозрение выставляет. Альфа внутри мечами и пулями изуродован, снаружи людской жестокостью. Юнги такой же как он. Только в разы слабее и ранимее. Ему хочется разнести к чертям лифт – так медленно тот едет. Дверь в квартиру не открывается с первого раза, у Гука самообладание с петель слетает. Он заходит в квартиру. Еле-еле горит свет в гостиной, слабый запах еды витает по помещению. Мужчина идёт на свет. В гостиной включен телевизор, и его свечение падает на диван, ковер, стены. Чонгук прокусывает губу, чтобы не сорваться, ведь зрелище перед ним так соблазнительно-невинно. На диване посапывает Юнги, волосы его разметались по подушке, плед сполз на пол, открывая взору домашнюю одежду. Лицо юноши расслаблено, несколько раз он причмокивает во сне, погладь по голове – замурлыкает от удовольствия. Настолько безмятежен и спокоен, что альфа заживо себя закопать готов, лишь бы всю жизнь за таким Мином наблюдать. Чонгук опускается на землю, затыкает всхлипы рукой. Он чуть не тронул это божество, чуть не испортил самый дорогой хрусталь в мире. Наркотики контролируют его, не отпускают. Он от ненависти к себе готов биться головой об стол. Нервные окончания все в порошке, кровь в венах алкоголем разбавлена. Глаза покраснели от выжигающих кислотных слёз, на лице размазанные засохшие багровые пятна, внутри мясорубка. Он не замечает копошения, не видит до боли родной и удивленный взгляд. Чонгук проваливается в кокаиновую смертельную трясину самокопания и горечи. Чужие-родные холодные руки отрезвляют, поднимают со дна. Он смотрит, но не видит, всё размыто. Пытается сморгнуть влагу, чтобы утонуть в этих кошачьих глазах. Подушечки стеклянных пальцев стирают кислоту со щёк, прикосновениями спасение обещают. Юнги перед ним, спокойный и перепуганный, понимающий и дезориентированный. По-истине прекрасен. Альфа поднимает трясущиеся руки, чтобы проверить, что это не последствие психоактивных веществ. Кожа гладкая, будто из фарфора, но такая же холодная. Мин молчит, понимает все без слов. Медленно смоляные волосы перебирает, слушая тихое бормотание. Чонгук покой в нем ищет, лоб к груди склоняет. – Прости меня... прости... я такое.. – пытается словами-всхлипами прощение вымолить. Дрожащими губами чужие чувствует. Задыхается. Цепляется за чужие холодные губы, как за спасательный круг. Их поцелуй солёно-горький, мучительно-медленный, трепещущий. Гук его сердце в руке держит, губами шепчет «доверься». Укладывает такого доверчивого Юнги на диван, опять к сладким покусанным губам припадает, их контуры языком обводит. Не чувствуя сопротивления, поцелуй углубляет, с чужим юрким языком играет, дёсны оглаживает. Нежность кожи своим носом и губами подтверждает, уши целует, на шее дивные, никому непонятные знаки языком выводит. Юнги тепло чувствует, оно переполняет его сосуды, заставляет волосы дыбом вставать, руки дрожать. Он крепко обнимает альфу, молчит, но своим взглядом о переживаниях и боли рассказывает. Перебирает волосы, гладит по крепкой спине, татуировки пальцами обводит. Носом зарывается в смоляные пряди, всё запахом не может надышаться. Чонгук пахнет как его детство, как что-то старое и забытое. Как ободранные ладоши и коленки при падении, как ссоры с родителями. Он пахнет кровью. Гук слушает стук крохотного сердца, следит за каждым движении грудной клетки. Его страшно колотит, наркотики покидают разум, и Чонгук знает – скоро будет очень плохо. Юнги тоже это понимает. – Расскажи мне что-то, – пытается его отвлечь омега. И он рассказывает. О детстве, о папе, брате, похищении, боях. О первом убийстве. Специально всё приукрашивает, не хочет, чтобы котёнку снились кошмары. Вымученно улыбается, когда слышит тихое сопение. Покрасневшие глаза сами закрываются, мозг отключается, и впервые ему снится не смерь и прошлое. Снятся яблочные пироги с корицей, которые он обожал в детстве, снится плюшевый мишка Бо-Бо, которого ему папа подарил. Также в его сне он пьёт какао, тихонечко ворует сладости до обеда и играется с омегой на площадке. – Я тебя защищу, – уверенно сказал он пухлощёкому омежке. – Но ты тоже маленький, как ты меня защитишь? – Вот вырасту, и увидишь! – не сдаётся малыш. – Обещаешь? – с наивностью, присущей детям, спрашивает его омега. – Обещаю. *** – Господин, мы нашли то, что вы просили. Помощник кладёт документы на стол перед высоким альфой. – Можешь идти. Альфа с интересом перелистывает бумаги, которые ему принесли. В некоторых местах ухмыляется, в некоторых удивляется. – Кто же ты такой на самом деле, Мин Юнги? – тихо бормочет себе под нос. – Чем зацепил такого, как Чон Чонгук?