Полтергейст

***

      Лето в наших краях — жаркое, душное. Иногда оно начинается в апреле и длится до самого октября. И тогда снег на ледниках тает, белоснежные шапки день ото дня уменьшаются на глазах, а в голубом выцветшем небе неделями не видно ни облачка. Но иной раз и в июне, ежась по утрам от холода, думаешь: как бы не пошел снег.       Сидя за рулем своего старенького пикапа, я лениво обмахивалась журналом, прихваченным на кассе в супермаркете, в который заехала за продуктами по пути на дачу. И это при том, что кондиционер в машине работал на полную катушку.       — Тебя не продует? Может, убавить? — спросила я брата, который расположился на соседнем сидении, и уже потянулась к переключателю.       — Нет, не надо, — кряхтя, ответил Стас, устраивая поудобнее загипсованную до колена ногу. — Адски чешется, — добавил он и попытался просунуть пальцы под край гипса, чтобы поскрести ногтями зудевшую от пота кожу.       Я с сочувствием посмотрела на него. Лицо в порезах и царапинах, руки в синяках, на ноге — гипс. На одну особенно глубокую рану на скуле хирургу даже пришлось наложить несколько аккуратных швов. Но, как говорится: подлецу — все к лицу. Отлично покатался с друзьями, просто волшебно. Теперь в сентябре в универ поковыляет на костылях, а про хоккей ему вообще придется забыть месяца так на два. А сколько времени потребует реабилитация…       Да, однокурсники его запомнят на долго. Но Стас, оптимист по жизни, не унывал.       Он и в тот день, когда окровавленный, в грязной футболке и рваных штанах появился на пороге моей квартиры, говорил: «Что, мол, ничего страшного, с кем не бывает. Ну, упал — живой же. Ну и что, что хромаю — за ночь пройдет. Просто сильно ударился». Помню, я тогда жестом показала Матвею, чтобы не стоял истуканом на лестничной площадке, а заносил покореженный велосипед в коридор. Лучший друг моего брата мигом выполнил просьбу и с виноватым видом замер в прихожей, как будто это он чуть было не угробил Стаса, выбив его из седла велосипеда.       «Родителям мы пока ничего не скажем, — лихорадочно соображала я, потроша домашнюю аптечку и бегая по квартире в поисках чистой одежды для брата. — Недавно же видела его футболки, вот только где?»       — Есть хочешь? — спросила я на ходу, протискиваясь мимо высокого парня к встроенному шкафу в прихожей и распахивая все дверцы подряд.       Матвей отрицательно покачал темно-русой головой, не сводя с меня печальных глаз.       — Как это случилось?       — Не заметил яму, — ответил за него Стас, прихрамывая выходя из ванной и осторожно промокая израненное лицо моим розовым махровым полотенцем. Я недовольно поджала губы.       «Это же с какой скоростью надо было лететь с горы?»       — Переодевайся и поехали. — Я сунула ему в руки майку и домашние шорты, которые он забыл у меня, когда оставался с ночевкой на позапрошлой неделе.       — Куда это? — Стас подозрительно прищурил глаза.       — В травматологию. Рентген делать будем. Вот родителей обрадуем, — буркнула я, рассовывая по карманам клетчатого сарафана документы и ключи от машины.       — Может, не надо…       — «Надо, Федя, надо».       — Я с вами, — решительно сказал Матвей, щелкая замком входной двери. Я не возражала, лишь устало махнула на него рукой.       Уже по дороге в больницу, то и дело посматривая в зеркало заднего вида, следя за подскакивающим на каждой кочке «байком» Матвея, как бы не вылетел, я поинтересовалась у Стаса:       — Почему домой-то не поехали?       На что брат резонно ответил, что, мол, ко мне было ближе, да и маму пугать не хотелось.       «А меня, значит, можно? Вот так всегда», — с досадой подумала я, одновременно переживая и злясь на него.       Когда меня кто-нибудь спрашивал, есть ли у меня братья или сестры, я, не задумываясь, отвечала: «Да, двое. Первый появился, когда мне было семь лет, а второй — когда первый пошел в школу».       Сейчас они, наверное, даже и не вспомнят, как я, бывало, ждала их-первоклашек после уроков в фойе школы и, сжимая теплые детские ладошки в своих руках, переводила их через дорогу по «зебре», а потом дома разогревала обед на плите, кормила и после садилась делать вместе с ними уроки. Потому что родители все время заняты, все время на работе. И за детьми присматривать совершенно некому, кроме меня. Вечером приходила приемная мама Матвея, и они уходили к себе. Благо, что жили в соседнем подъезде и идти им было не далеко.       Иной раз мне казалось, что это я — настоящая мать этих двух оболтусов. Со всеми своими детскими обидами, ссадинами и синяками они первым делом шли ко мне, а уже потом я решала, в зависимости от того, что они учудили и тяжести их «преступлений», говорить о случившемся взрослым или нет.       Поэтому я даже не удивилась, когда через две недели после «велоаварии», мне на дачу, где я в одиночестве зализывала душевные раны после расставания со своим молодым человеком, за которого однажды, а точнее будущей осенью, собиралась замуж (но не об этом сейчас речь), дозвонилась мама. Услышав в трубке ее жизнерадостный, бодрый голос, временами перекрываемый шумом гудящего офиса, и уловив в нем просительные нотки, я сразу же поняла, что и в этот раз речь пойдет о моем младшем брате. И не ошиблась. В итоге весть о том, что Стас на всю неделю отправляется с сестрой за город, распространилась среди нашей родни и его друзей со скоростью степного пожара.       Скатав в трубку журнал, я убрала его в бардачок и посмотрела в боковое зеркало. В паре метрах за мной на старенькой «Ауди», не заглушая мотор, припарковалась моя тетка, которая, узнав о предстоящей поездке, хотела было спихнуть на меня своих одиннадцатилетних близнецов — Павлика и Стёпку. Но я, быстренько прикинув в уме, что «Стас, Матвей, плюс — Нурали, их закадычный друг и одноклубник, — это уже и так банда», наконец-то проявила твердость характера и заявила: или Ирина Васильевна остается со мной и помогает следить за порядком, или же я торжественно вручаю ей ключи от загородной «резиденции» по окончанию моего внепланового отпуска, и делайте там что хотите.       Естественно, она согласилась, планируя как следует отдохнуть и всласть наесться свежих фруктов на дачных просторах, пока ее супруг прозябал в очередной командировке.       — Что они так долго? Их только за смертью посылать. — Стас, скрестив на груди загорелые руки, как и я, потихоньку терял терпение.       По радио передавали прогноз погоды. Диктор как будто бы сам истосковался по непогоде, сидя в душной студии со сломанным вентилятором, и оттого радостным голосом сообщал: «… местами пройдут кратковременные дожди и грозы. Ночью температура воздуха опустится до 28 градусов выше нуля…». Какое это волшебное слово — «местами». Знать бы только, где оно, это место, я бы, не задумываясь, развернула свой пикап и помчалась бы туда. Глубоко вздохнув, я одним рывком распахнула дверь и покинула прохладный салон.       Контраст температур был убийственный. Несколько секунд я прислушивалась к своему телу, чувствуя, как легкие обжигает раскаленный воздух, а кожа моментально покрывается липким потом. Тонкие пряди выбившихся из собранных в пучок на макушке светлых волос тут же прилипли к шее.       Вот уже пять минут перед домиком дачного сторожа, блестящий конек крыши которого выглядывал из-за пышно разросшихся кустов сирени и куда ушли Матвей и Нурали, не было ни намека на движение.       От парней требовалось только постучать в окно (или дверь), раз на сигнал автомобиля никто не отреагировал, даже собака не тявкнула, вызвать дежурного и попросить его отпереть ворота дачного сообщества с громким названием «Эдельвейс». Сторожа нужно было разыскать во что бы то ни стало: меня не прельщала мысль оставить пикап на дороге и несколько километров тащить кучу сумок с вещами и продуктами на себе.       Калитка в решетчатой ограде была распахнута настежь. Ее запирали только на ночь. Я беспрепятственно прошла на территорию садоводства, членский билет которого ко мне перешел по наследству от бабушки, как и сама дача, и осмотрела ворота изнутри. Массивный амбарный замок, металлическая цепь, пропущенная несколько раз между прутьями — все как обычно, мне самой не открыть. Давно надо бы сделать себе дубликат ключа вместо потерянного. А ведь заранее предупреждала, что быстро съезжу в город за братом и вернусь. И я не виновата, что вместо запланированных двух часов на сборы Стасу и его шайке потребовалось четыре с половиной.       Из-под куста сирени выглядывал собачий хвост, похожий на разлохмаченную коричневую метелку.       — Лайма, привет, ты помнишь меня? Ты же не кинешься? — нарочито громко поздоровалась я с огромной дворнягой, помесью кавказкой овчарки и сенбернара, которая спряталась в тени раскидистого куста. Она только выглядела устрашающе: добрее собаки я не встречала. Хвост, как бы приветствуя меня, вяло заскользил по траве из стороны в сторону, звякнула цепь, и из глубины поникшей «вареной» зелени раздался шумный вздох измученного жарой существа.       — Буду считать, что я могу смело идти дальше и что все съеденные тобой мои бутерброды с ветчиной только укрепили наши и без того дружеские отношения.       Я проворно взбежала по скрипучим ступенькам невысокого деревянного крыльца и постучала. Не дожидаясь, пока кто-нибудь мне откроет, я уже нетерпеливо тянула нагретую солнцем дверную ручку на себя, обжигая о нее пальцы.       «Заперто…»       Подергав несколько раз, чтобы окончательно убедиться, что дверь действительно заперта и в домике никого нет, я попыталась заглянуть в окно. Но ничего, кроме белого тюля и плотных занавесок за пыльным стеклом, разглядеть не смогла.       Я медленно спустилась вниз по ступенькам и снова вышла на дорогу к воротам. Раздражение сменила нарастающая паника. Внимательно осмотрела стоящие по ту сторону ворот машины: может быть, пока я крутилась у сторожки, мальчишки незаметно проскользнули мимо меня?       На моем водительском кресле уже удобно устроился Степан. В дорогу тетка нарядила сыновей в шорты и яркие футболки: Павлика — в зеленую, Стёпу — в красную, и кепки в цвет. Так их и различали — по одежде. Ну, а где один близнец, там ищи и второго. На заднем сидении маячило яркое зеленое пятно. Прижавшись головами, они низко склонились над планшетом, который Стас крепко зажал в руке, не рискуя доверить его сорванцам, и что-то с интересом рассматривали, время от времени азартно тыча пальцами в сенсорный дисплей.       «Ладно, хотя бы эти трое — на месте. Но куда запропастились Матвей и Нурали?»       Я перевела встревоженный взгляд на ровное полотно главной асфальтированной дороги. Через пятьдесят метров — первый перекресток, и дальше одна дорога уходит вверх на сопку, а другая — вниз, к подножию холма. И все время обе будут дробиться на улицы и улочки, некоторые из которых заканчиваются тупиками, а другие превращаются в узкие пешеходные тропы. В нашем дачном «кооперативе» больше трехсот домов. Это огромная территория. Кое-кто из дачников предпочитает оставаться здесь круглый год, сдав в аренду квартиры в городе и отстроив капитальные дома здесь, в «Эдельвейсе».       Если бы сегодня на дежурстве была тетя Зина, то проблема с ключами не возникла бы. Обычно на дежурстве она смотрит турецкие сериалы на стареньком телевизоре по спутниковому ТВ или же, в широкополой соломенной шляпе, хозяйничает у себя на участке, до которого от ворот было рукой подать, и чутко прислушивается: не приехал ли кто? Но утром Зинаида Петровна отправилась в город в гости к дочери, и я разговаривала с ее мужем — Рашидом Валиевичем. А этот сухой, прожженный солнцем старик не любил долго сидеть на одном месте, и сейчас мог находиться где угодно.       Минуты шли. Я все стояла и ждала, что парни вот-вот покажутся на дороге. Скорее всего, наткнувшись на запертую дверь, они отправились на поиски сторожа или кого-нибудь из дачников, кто бы помог открыть ворота.       «Сегодня же пятница. Многие, как и мы, приезжали заранее, чтобы провести в горах все выходные… Лишь бы к ним никто не прицепился. Не будешь же каждому объяснять, что этим верзилам всего-то семнадцать лет от роду, и по сути — они все еще дети».       «Ага, дети, которых ты, даже не доехав до места, уже успела потерять. Если с ними что-нибудь случится, их родители тебя линчуют», — мрачно и даже как-то злорадно нашептывал мне внутренний голос.       Были в нашем сообществе деструктивные элементы. Лично я с ними не сталкивалась: жили эти «элементы» от меня далеко — на горе, но соседи, особенно те, кто проводил здесь все лето, рассказывали много чего интересного. Перечислять пакости они могли до бесконечности. Раз за сезон — обязательно драка или пьяная оргия, под конец которой всегда появлялись суровые люди в погонах. Дебоширы получали строгий выговор, а соседи — целый месяц спокойствия. На выкопанные с корнем редкие цветы и саженцы, ободранные подчистую кусты малины и смородины, сломанные изгороди и заборы они уже не обращали внимание: просто молча чинили, латали и жили дальше. Хуже было, когда у трудолюбивых дачников пропадал оставленный без присмотра дорогой садовый инвентарь. А прошлым летом «местные умельцы» умудрились даже посрезать со столбов провода, оставив поселок на несколько дней без электричества. Но, как говорится: не пойман — не вор.       ««Хочешь сделать хорошо — делай сам». Самой надо было идти за ключом, самой! Душно ей, видите ли. Пацанов отправила… Не сахарная, не растаяла бы!» — продолжал «пилить» меня ехидный голосок.       Чувствуя его правоту, я не могла с ним не согласиться, от чего на душе стало совсем тоскливо и тошно.