Caught In A Lie

      Чимин знал, что он проебался, причем буквально. Он понял это в тот же момент, когда вывалился из кабинки следом за слегка помятой, но довольной стилисткой, застегивая брюки, и наткнулся взглядом на Юнги. Шуга сидел прямо на мраморном полу, подперев противоположную от них стену, и смотрел в одну точку. Его бледное лицо не выражало ровным счетом ничего.  — Юнги, — начал Чимин, жестом показывая девушке уйти. — Послушай…  — Это не то, что я думаю? — ровным голосом спросил Шуга, слегка заломив бровь. Хоть какая-то реакция.  — То, но… хен, это же ничего не значит. Я…  — Как часто? — коротко спросил Юнги.  — Ч-что как часто? Я сегодня впервые увидел эту девушку.  — Я спросил, как часто это ничего не значит, — тон хена был холоднее льда.       Чимин замолчал и опустил глаза. Это был не первый раз и даже не десятый, когда он изменял своему парню. Вот только он не догадывался, что Шуга об этом знал. До сих пор.       Наверное, можно было попытаться все отрицать. Можно было оправдаться, сделать свое фирменное невинное лицо и попросить хена простить. И не исключено, что это бы даже прокатило. Но Чимин так устал. Он молча сполз по стене и уселся на пол рядом с Юнги, не глядя на него.       Где-то на задворках сознания мелькала мысль, что он тайно хотел, чтобы его поймали. Просто потому что Шуга — он такой бесценный. Талантливый, умный, проницательный — это да, про это все и так знают. Но ещё Шуга добрый. Даром что колючий и суровый с виду, а добрый. И очень сильный. Рядом с ним все страхи и комплексы Чимина куда-то уходят. И вот уже Чимин думает, что не так уж он много косячит на сцене, что «петухи», которых он время от времени выпускает, когда поёт вживую — это не такое большое дело. Ведь Шуга говорит, что Чимин для него — лучший вокалист, и песни свои удивительные Шуга пишет, думая только о нем. И Чимин уже не так боится споткнуться, когда хен рядом — он всегда поддержит. Матом покроет всех обидчиков, пригрозит расправой по-хеновски — и даже Чонгук присмиреет и перестанет дразниться по поводу роста, по крайней мере, при Юнги. Хен восхищается Чимином искренне, и Чимин от этого плавится. Для Юнги он — как редкая драгоценность, его собственный маленький бриллиант со сверкающими гранями. Чимину так нужно чувствовать себя для кого-то драгоценным и любимым. А ещё Шуга нежный. Целует нежно, касается пальцами и губами так, будто Чимин — произведение искусства, одна из этих хрупких баснословно дорогих статуэток, которым место только в музее под пуленепробиваемым куполом. Языком — до дрожи и до Гонконга, этим самым языком, что рэп читает, как отбойным молотком по стене, — Чимина ласкает нежно и трепетно, так что внутри что-то томное зарождается, будто бы светится и вот-вот взорвется яркими искрами. Хен всегда подолгу растягивает его своими длинными тонкими пальцами, сцеловывая стоны нетерпения, хотя вот же он здесь, его Чимин, уже готовый, пожалуйста, возьми. Благо времени много и вся комната в их распоряжении, потому что Хосок редко сейчас ночует дома. Чимин и рад бы скорее, и без смазки, и чтобы до боли, и комкать простыни, и головой о спинку кровати до искр в глазах, но хен всегда с ним нежен. Это тягуче-сладкое между ними, как его имя на кончике языка — наверное, это и называют любовью. Наверное, это то самое, что положено беречь и лелеять, как сам Юнги лелеет Чимина. Только вот у Чимина не получается. Потому что Чимин всего этого не заслуживает. Не заслуживает доброго хена с его ласками и нежностью, не заслуживает этих поцелуев медленных сладких, этой улыбки дёснами только для него — не заслуживает.       Потому что Чимин сломанный, испорченный уже давно. Он и не помнит, когда оно было иначе. Когда Чиминни был невинным? И был ли вообще? Поэтому и хен тоже такого не заслуживает. Ни к чему ему парень-шлюха. Чимин поднимается и уходит, так и не сказав ни слова.