До чего доводят пьянки

— Пё-ё-ё-ётр, — пьяно хихикает Артемий, поглядывая на такого же пьяного Петра из-под пушистых бровей, — А налейка мне ещё твиринчику! С другого конца стола на Бураха сердито уставился Данковский, он, недовольно скрестив руки, одним своим взглядом кричал Стаматину «Только попробуй, Пётр.» Но тому было решительно всё равно на то, чего хочет Даниил, и чего хочет Бурах. Архитектор вперился взглядом в столешницу невидящим взором, попивая из рюмки нечто. Он и сам не замечал уже что пьёт. Стаматин очнулся только когда ёмкость опустела. Странно повертел её в руках — будто впервые увидел — а потом взглядом заблудившегося заметался по комнате. Его брат — Андрей — заметил растерянность братца, наливая ему твирина — а пил тот именно твирин — и заодно подливая Бураху. — Ну Андрей! Как я по твоему эту колымагу потащу домой? — Возмущается Бакалавр, и все знают, что как бы ни возмущался, а ведь всё равно потащит аж до самых Заводских корпусов. «Колымага» выпивает, его довольная рожа расплывается в какой-то странно-теплой улыбке. Блестящими глазками-пуговками он по-доброму поглядывает на Даниила, и улыбается ему ещё шире. — Дани-и-и-и-и-и-и-и-ла, — всё так же пьяно тянет он. По-дурацки хихикает — совсем уже не соображает одурманенная голова. Андрей предлагает и Бакалавру немного, но тот отказывается — нет уж, пускай хоть чей-то разум тут останется чист. Сам Андрей пьет тоже. Немного, но всё-таки. Он как-то странным задумчивым взглядом вперился в брата, а тот снова увидел, кажется, все тайные линии жизни в прожилках стола. Бурах о чём-то лепечет Даниилу, обходя стол, чтобы увалиться рядом, отчего скамью немного перекашивает. Данковский брезгливо шмыгает носом, демонстративно отворачивается — от запаха твири, и любимой пьяной рожи. «Ну, Даня» — бубнит Артемий. Он не совсем понимает в нынешнем состоянии за что на него так обиделся близкий его сердцу человек, но таки пытается извиниться. Данковскому и смешно и грешно. Бурах похож на большого медведя, с пшеничного цвета шерстью, и аурой опасного зверя, но на практике медведь из него выходит разве что плюшевый. Артемий всегда очень теплый (как свежая кровь) и приятно пахнет (травами родной степи, которая воспитала его). А опасный только на словах или в критической ситуации, а так — добродушный и до неясного простой. Наверное, за это его и стоило любить. В кабаке становится пусто — люди потихоньку покидают Царство Веселья, отправляясь в Царство Сна, прежде прогулявшись с ветром по улицам городка. Бураху становится скучно — Петр молчит, а пить то больше не с кем. Веселье сворачивается в клубок. Пора возвращаться. — Спасибо за компанию, — говорит Даниил заместо двоих, кое-как обвивая шарфом Артемия — не достает из-за роста, а сам тот не в состоянии что-либо с собой делать. Они выходят из кабака, сопровождаемые взглядами близнецов. На улице холодно. Свежий степной воздух что-то будоражит в Артемии — тот понемногу трезвеет, но ноги его всё ещё подводят. Даниил закидывает со вздохом лапищу Бураха на своё плечо, а второю рукой обвивает спину. Данковский, конечно, не то чтобы совсем слабак. Но и Артемий не пушинка. Пока тот движет ногами сам, они почти без труда проходят треть пути, разбавляя тишь города несвязанной речью выпившего. — Как же ты меня раздражаешь. А Артемий и не слышит всё говорит и говорит. То об отце, то о травах, о традициях степняков, и чем ближе родной дом, родная степь, тем эфемернее мысли. Уже виднеется знакомая крыша, как ухо Даниила улавливает из бессвязного бреда: — … Вот за это я и люблю тебя. — А? Артемий пытается повернуться лицом к лицу, чтобы высказаться, но не удерживает собственного веса, и падает в густую траву, утягивая за собой и спутника. Даниил потирает ушибленный бок, и чувствует неладное. Потому что Бурах, наконец, заткнулся. Бакалавр поворачивает голову и видит, что взгляд Артемия устремлен в небо. А небо — бездонное, необъятное. В нём звёзды как будто неаккуратно накапали сотнями тысячами кистей. Небо свободное, величественное, главенствующее. С ним правление делит ветер, сдувающий пылинки с трав, ласкающий холодом щетинистые щёки. Данковский не замечает как засматривается. Вечно так с этим Бурахом. Даниил любит науки, точности, и практичность. Нет ему дела до сказок, фольклора, и мечтаний. У него есть цели, пути решения и уверенность. И еще есть Бурах. И вот тут что-то определённо ломается. Потому что с ним Бакалавр замечает ценность улыбки, неба, простора, запаха хлеба и многого другого. Как будто ладные, сильные руки менху опускают его в новый мир, в котором нет математики и точностей, а есть только капельки звезд и пьяные рассказы о былом. Даниил поворачивает голову к Артемию. А тот смотрит на него не отрываясь, как Бакалавр минутой ранее на звезды. — Вставай, — шепчет Даниил, — Заболеешь. — Земля согреет. Ты согреешь. Артемий смотрит в глаза Бакалавра, и видит там больше, чем тот в небе. Ярких белых звёзд — мириады, а темноту чернее бездны. И видит что-то очень-очень важное. И целует с пылкостью чувств, обхватывает лицо сильными руками, прижимая упрямого Даниила ближе. Тот отстраняется, горячо выдыхая, но совсем беззлобно: — Ну как же ты меня раздражаешь… И целует сам, с новой силой, вплетая пальцы в перчатках в пшеничные волосы, прижимаясь, как дети к большим плюшевым медведям.