Морок. Carpe Diem

      Северус Снейп смотрел в потолок. Он ненавидел болеть. То есть он даже не знал, что ненавидит, потому как никогда и не болел. Понял это теперь, когда мадам Помфри просто железной хваткой в него вцепилась, придавив его к кровати всем своим авторитетом и весом и обещанием пожаловаться директору, если он не смирится и не останется в кровати на ближайшие несколько дней. Он не боялся подобных жалоб, но выглядеть перед кем-то словно нашкодивший ребенок, на которого жалуются? Его дурной славе этого точно не требовалось.       Несколько дней растянулись уже на неделю. Лечила его мадам Помфри медленно и основательно. Горькими травами, вонючими растирками и всяким прочим таким же малоприятным. Северус Снейп принимал лечение с покорностью мученика или святого.       И лишь презрительным и надменным видом, он показывал свое личное отношение к происходящему.       Ему на самом деле было очень плохо. Мадам Помфри не углядела в его состоянии ничего от проклятья и принялась лечить его от запущенной простуды с осложнениями. И очень быстро стало понятно, что она на верном пути. На третий день он пришел в себя в достаточной степени, чтобы поинтересоваться, как именно он попал в госпиталь.       Смысла скрывать у мадам Помфри не было, мисс Роуди не просила ее молчать. И она с готовностью раскрыла имена двух героинь, и рассказала, что благодаря этим героиням, никто и слышать не слышал, что он упал в обморок. Сама она по распоряжению директора тоже молчит, что он болен. И ученики Хогвартса знать не знают, что он лежит в госпитале больной. Уж она не знает, зачем Дамблдору потребовалось это скрывать.       А уже если мадам Помфри что-то делает, то делает это хорошо.       Даже Ирма Пинс оставалась в неведении о том, куда пропал Северус Снейп. И только четыре человека в замке, за исключением самого профессора, знали об этом.       Северуса Снейпа такой расклад устраивал. Словно в том, чтобы болеть было что-то постыдное или унижающее его. Все болеют. А он что не человек?       Впрочем, он как раз таки хотел, чтобы все вокруг думали, что он не человек, а бездушное создание, которое ничем не пронять и которому чуждо все человеческое.       Тихо скрипнул пол, кто-то зашел в палату. Северус даже не повернул голову, его кровать была в самом углу, отгороженная ширмами и еще заклинанием сверху, чтобы никто, кроме мадам Помфри не прошел.       Ширмы зашевелились, пропуская лекарку.       – Когда же вы уже оставите меня в покое? – проговорил Снейп.       – Северус Снейп, Слизерин, – ответил спокойный женский голос и Снейп повернул голову, с удивлением видя перед собой Лину Роуди. Эта женщина была вполне хороша собой. Довольно простой, но премилой красотой. И тем непонятнее было ее желание эту красоту скрывать, а не подчеркивать. Она, например, никогда не красилась, никогда не делала особенных причесок, предпочитая простые распущенные волосы или собранные в хвост. И очень часто ее можно было видеть в уродливых брюках, больше похожих на мужские, и нелепых кофтах. И вовсе не из-за недостатка средств. Одежда у нее была новая и не из дешевых. Просто ей так было проще, что ли. Удобнее. Привычнее.       В Хогвартсе она накидывала сверху мантию.       Сейчас мантии на ней не было. Она стояла против него, засунув руки в карманы длинного кардигана.       Северус Снейп сел в кровати, поправил за спиной подушки и сел удобнее. Голова его была тяжелая, но ясная.       – Лина Роуди, Гриффиндор, – отозвался он.       – Значит, помните.       – Я никогда не жаловался на память.       – Как вы себя чувствуете?       – Зачем вы пришли? И почему ширмы пропустили вас?       – Я попросила мадам Помфри… ну раз я все равно знаю, что вы болеете… чтобы навещать вас.       – И… – он запнулся.       – И сколько раз я уже здесь была? Не волнуйтесь, Северус, я не отличаюсь особенной сентиментальностью, чтобы сидеть ночами у кровати умирающего мужчины. Хотя первые два дня, мадам Помфри серьезно полагала, что вы не выкарабкаетесь. Но Дамблдор сказал, что это не проклятье. Да и если бы дело было в проклятье, зелье отклонения помогло бы.       – Первые два дня, – пробормотал Северус.       Это значило, что она была здесь в первые два дня. Справлялась о его здоровье. Он не понял, что он чувствует по этому поводу.       – Вам привет от Руби Уайт. Если бы не эта девочка, почти весь пятый курс увидел бы, как вы падаете в обморок.       И все же Снейп не понимал, что она здесь делает. Для чего пришла?       – Я не владею легилеменцией, но ваши мысли сейчас прочитал бы даже ребенок, – усмехнулась женщина и, подвинув стул, села.       – И о чем же они?       – Вы задаетесь только одним вопросом: «Что она здесь делает? Какое ей дело?» Сообщаю, совершенно никакого. Я здесь по просьбе. И ничего большего.       – Чьей? – спросил Снейп, не сильно надеясь на ответ. В его долгой жизни, подобные вопросы всегда оставались без ответа.       – Руби Уайт, разумеется. Ее сюда не пускают. Хотя она и в курсе. Но мадам Помфри решила, что нечего здесь делать ученикам. А девочка переживает за вас.       – Вы удивлены?       – Да вы ведь и сами удивлены! Когда кто-то из учеников беспокоился о вас?       – Вы не знаете меня, мисс Роуди.       – Но вы-то себя знаете. Себя не обманывайте. Я так и знала, что вы будете удивлены, и тут уже, чего греха таить, мне самой захотелось на вас посмотреть. Вот я и согласилась, узнать для нее, как вы себя чувствуете, скоро ли вернетесь к занятиям. И понаблюдать, между тем, за выражением удивления на вашем каменном лице. Отменно! – Роуди хлопнула себя ладонью по коленке. – Я бы дала вам зеркало.       – Мисс Роуди, вам лучше уйти.       – Извините, Северус, – внезапно сказала она. – Я не хотела смеяться. Вы правы, есть еще причина, по которой я здесь. Я не знала, что вы работаете в Хогвартсе.       – А что, иначе бы сами не согласились здесь работать?       – Почему бы? Мы с вами прямо никогда не враждовали. Но долгие годы после школы, после смерти Джеймса и Лили…       Она спокойно произнесла это имя. Имя, которое Снейп даже в мыслях не отваживался произносить. Ему стало дурно. Голова кружилась. И даже, несмотря на то, что его голова лежала на подушках, он чувствовал, как раскачивается мир вокруг него. Но Лина Роуди сейчас не смотрела на него, чтобы заметить это и продолжала.       – Я недавно только думала о том, кто остался в живых… кто еще хранит этот дух старой школы, – она печально улыбнулась. – И я вдруг вспомнила о вас, и мне стало очень стыдно за своих друзей. Они делали это не со зла… а так…       – Прошу вас, не говорите больше ни слова, – выдохнул Северус едва слышно. Он крепко вцепился рукой в кровать, чтобы не упасть.       – И тут я увидела вас. Я…       – Уходите, мисс Роуди.       – Я не владею легилеменцией. Но может быть, мне и не надо, чтобы понимать, что вы бы хотели услышать слова извинения от них. Даже спустя столько лет.       – Я не понимаю, зачем вы вспоминаете эти детские выходки. Мне все равно, – Снейп отвернулся от нее, давая ей понять, что разговор окончен. Лина медленно поднялась со стула.       – Не лгите… Простите мне, что я тогда не была достаточно сильной, чтобы остановить их. И простите им. Кого уже судить? Все мертвы.       Роуди быстро ушла, зашумели ширмы, смыкаясь за нею. И Северус вздрогнул всем телом.       Она была права, долгие годы он хотел, чтобы они извинились перед ним. Но эти долгие годы остались далеко позади. Уже много лет, он ничего не хотел. Разве только забыть. Все издевательства и унижения. Забыть о том, почему он не мог принимать душ со всеми. Забыть все прозвища, что ему приклеили. Забыть, как Джеймс украл его Лили…       Но, может быть, чтобы забыть, нужно простить? А чтобы прощать, нужно, чтобы кто-то попросил это прощение?       Голова его плохо соображала. Она кружилась почти до тошноты. Он едва смог повернуть голову и вдруг увидел, что на стуле, где до этого сидела Лина Роуди, лежит большое красное яблоко.