Морок. Carpe Diem

      Профессору Снейпу было странно возвращаться к работе. Если не считать нескольких вынужденных отъездов во время учебного года, он никогда не пропускал уроков. Чувства были необычные. Он не мог понять, то ли чувствует себя нашкодившим учеником, который запросто прогулял пару недель, то ли он просто счастлив, что две недели не видел никого. Был счастлив. Потому что теперь-то он уж успеет на всех наглядеться.       К концу второй недели у него почти прошло головокружение, а так как жара у него не было, и чувствовал он себя вполне сносно, то он самовольно покинул госпиталь и вернулся к работе.       Входя в кабинет, где уже сидели пятикурсники, он почувствовал странное и совсем не объяснимое волнение. По коже его прошел озноб, и он почти пожалел, что так рано покинул госпиталь. Мадам Помфри предполагала, что у него было воспаление легких. Что это такое он знать не знал, и понять, отчего она его так долго лечила от какого-то воспаления, он тоже не мог.       Руби Уайт заняла место за первым столом, что находился у самого учительского стола. К ней присоединилась Гермиона. Остальные, как водится занимали места подальше, чтобы как можно реже попадаться на глаза профессору.       Он не боялся, что мисс Уайт проговорится. Если она уже не проговорилась, то вряд ли скажет теперь. Да и какая разница, если скажет…       А может она думает его шантажировать? Впрочем, и в этом случае, у нее ничего не выйдет.       Но он, однако, не смотрел на нее, старательно избегая ее взгляда. Что он боялся увидеть в ее глазах? Заботу? Беспокойство? Участие?       С какой стати – совершенно не зная его, она уже проявила о нем участие?       Много ли ей рассказали о нем? И многому ли она поверила?       После объяснения рецепта нового зелья, он все же решился и посмотрел на девочку. Кто она, в конце концов, такая, чтобы он боялся! И кто он такой, чтобы бояться какой-то девчонки, когда не боится самого Темного лорда.       Но с Темным лордом все было просто. Чувства же этой девочки его пугали. Нет, были некоторые ученицы Слизерина, которые влюблялись в него и всячески пытались добиться его внимания, но он пресекал это на корню и искренне удивлялся, что при своем мрачном и нелюдимом образе жизни, такое вообще могло случиться. Но это было другое…       Может, у нее просто очень доброе сердце?       Ведь бывает же так, что у человека просто доброе сердце. Как у Темного лорда злое…       Руби почувствовала, что он смотрит, и подняла глаза. Не отвела взгляд, не опустила его с кокетливой улыбкой, а продолжила смотреть прямо ему в глаза. Словно пытаясь заговорить с ним. Ментально.       – Всем понятен рецепт? – спросил он, не отводя взгляд. И так как все боялись на него смотреть, этого никто не заметил.       – Да, профессор, – нестройно отозвались ребята.       – У вас есть тридцать минут, чтобы сварить зелье хотя бы посредственного качества. Оно настолько простое, что его сварит даже ребенок.       Он споткнулся об это слово. Руби Уайт была всего лишь ребенком. Пусть добрым и умным. А те девицы из Слизерина, что начинали на него вешаться, всегда были с шестого и седьмого курсов. Этой девочке вряд ли еще исполнилось пятнадцать.       Обостренное чувство справедливости и доброта.       Он был таким же в четырнадцать лет. В четырнадцать, он был добрым и ясным, как летнее небо. В четырнадцать…       Он не заметил того момента, когда Руби отвела взгляд, чтобы взяться за приготовление зелья.       Четырнадцать. Его дочери могло бы быть четырнадцать лет, если бы у него была дочь. Или сын. Нет, все-таки дочь. Рыжая, как ее мать. С россыпью веснушек по всему лицу и теплым смехом.       Он бы оберегал ее от всего на свете. Он бы стал для этой девочки всем светом…       Будь у него дочь от Лили… ему не было бы паршиво жить на свете. Жаль, что он не женщина, которая могла бы родить для себя, чтобы мужчина даже об этом не знал. Но Лили родила сына, и совсем не от него…       И теперь все было просто, понятно и невыносимо – у него никогда не будет своих детей. Потому что он никогда не предаст памяти о Лили.       Он знал, что некоторые преподаватели, которым не удавалось завести семью, относились к ученикам, как к родным детям. Такая, например, была МакГонагалл… она любила всех, хотя и была довольно строгой. Любящая мать, которая не балует, но воспитывает.       Он был совершенно другим. Он не то, чтобы не любил детей, он не любил то, как они себя ведут, не любил их глупость, граничащую с тупостью, леность и наивность.       Четырнадцать… столько лет могло бы быть его дочери. Если бы у него была дочь…       Профессор бросил еще один взгляд на Руби Уайт. Девочка старательно перемешивала ингредиенты для зелья, от усердия даже высунув и прикусив кончик языка. Гарри Поттер и Рон Уизли о чем-то шушукались за другим столом и явно не собирались выполнить задание в срок. Но сегодня он не стал повышать на них голос и не стал их наказывать, лишь громко кашлянул пару раз, чтобы привлечь их внимание и внимание других учеников.       Руби Уайт тоже посмотрела на него. Но не с опаской, как прочие, и не стала активнее мешать зелье, как другие.       Святое Небо! Она смотрела на него, искренне за него переживая. Она думала, что он закашлял, потому что ему плохо.       Доброе сердце, решил про себя Северус и несколько успокоился.       Просто эта девчонка была вне среды Хогвартса четыре предыдущих года, просто она не успела впитать в себя эту ненависть, нелюбовь и страх к нему, которыми щедро делятся старшекурсники с вновь прибывшими первокурсниками. Она не выросла на этом. Она просто пришла, со своим взглядом на вещи и умением не просто слушать, но анализировать ситуацию.       А если здраво посмотреть на вещи, то не такой ведь он страшный. Требовательный, да. Строгий – естественно, а как с ними по-другому? Но ведь не страшный и не злой, когда не надо?       Ему не понравилось это обдумывать. Так дойдет еще в мыслях до того, что дети не должны его бояться. И не должны его не любить.       Ему было все равно на всех детей без исключения. И ему даже нравилось, что к нему относились с опаской и не пытались завязать дружеских отношений, как с некоторыми другими преподавателями.       Дистанция. Его устраивала эта дистанция. И он не хотел ничего менять.       Но эта Руби Уайт…       Он не знал, что думать о ней. И решил не думать вовсе.       Спасла его репутацию – и спасибо. Помогла дойти до госпиталя – и благодарствуйте.       И довольно того.       Он прошелся по классу, делая замечания.       – Мисс Уайт! Зеленые, а не красные ягоды! – резко сказал он, проходя мимо ее стола. Девочка вся вспыхнула, ровно те красные ягоды. – В учебнике это черным по белому написано, разве нет?                     Он почти не удивился, когда после урока, Руби задержалась в классе. Она медленно и, кажется, нерешительно подошла к его столу.       – Забыли что-то? – спросил он холодно.       – Как вы себя чувствуете?       – Мисс Уайт, я благодарен вам за проявленное благоразумие и чувство такта, но то, что вы не разболтали всем, что…       – Я вам не болтушка какая-нибудь! Я просто спросила. Это простой вопрос, разве нет? Вам сложно на него ответить?       Отчего-то ему было сложно. Он совсем не понимал себя. Его физически коробило от того, что кто-то посторонний пытался проявить о нем заботу. Он чувствовал себя таким беспомощным в этот момент. Словно прими он сейчас хоть каплю чужой заботы и все вокруг рухнет, провалится в тартарары и встанет с ног на голову. И он будет обычным… таким как все. Дружелюбным и милым учителем, с которым можно поговорить о жизни…       Но он ведь не такой. И…       Голова, у него гудела голова. Точно, все дело в болезни. Он еще не пришел в себя в достаточной степени, вот и не может здраво смотреть на вещи. Пройдет несколько дней и все прояснится. А пока…       Он резко поднялся на ноги и ни слова не говоря, вышел из кабинета. Пользуясь тем, что это был его последний урок, а назавтра была суббота, он прошел через школьный двор, спустился к опушке леса и трансгрессировал.              В больнице для душевнобольных не было неприемных часов, потому что не было и приемных. Обычно оставленных здесь не навещали. От них избавлялись, как от чего-то или кого-то ненужного. Если же в сердцах родственников была любовь, они бы ни за что не поместили дорогого для себя человека в подобное место.       Нет, уход здесь был хороший, но атмосфера все равно была ужасная. Обреченность и смерть. Смерть, которая забыла сюда дорогу.       Снейп навещал свою мать не очень часто, и не регулярно. Обычно, он это делал тогда, когда ему нужна была эмоциональная встряска. Когда он пытался разобраться в самом себе и понять, что делать дальше.       Женщина выглядела совсем еще молодо. Лишь седые пушистые волосы выдавали в ней почтенный возраст. Своего сына она не узнавала. И не разговаривала ни с ним, ни с кем-то еще.       Северус опустился на кресло возле ее кресла-качалки, в котором она медленно раскачивалась.       – Здравствуй, мама. Я вот болел. Дементор их знает чем. Но две недели мне было плохо. Теперь получше…       Женщина даже не подняла на него глаз. И он, закусив губу, продолжил.       – Мама, – проговорил он и замолчал.       Женщина потерла рука об руку и что-то нечленораздельно пробормотала.       Его способность к легилименции была бесполезна, потому что отчетливых мыслей в ее голове не было.       – Когда-нибудь, мама. Когда-нибудь, – проговорил он. Мерно качалось кресло, за окном шумела листва деревьев. Странно, но здесь – вопреки всей ситуации и обреченности – ему было спокойно. Он откинулся на спинку кресла и сам не заметил как задремал.       Пришедшая укладывать спать его маму нянечка посмотрела на него, и не стала будить, вместо этого укрыла сверху пледом…