last call

— Он говорил что-то? — последняя нервная клетка парня делает завершающий круг по экватору; хотя может она как солнце по эклиптике, Чимин пока ещё не решил. — Он сомневается: просто добавь последнюю щепотку конкретики и всё, — если последняя нервная клетка Пака всё-таки делала круг по эклиптике, то она остановилась где-то возле созвездия Льва, а точнее, около звезды альфа в созвездии Льва. Улыбка Намджуна, которая, по его мнению, вроде как должна была вызывать доверие, только отпугивает младшего, а всякое дерьмо со скучных уроков по астрономии так и прёт в юную голову, аж страшно. К Намджуну подходит тот самый мило улыбающийся парень, который сейчас как-то странно смотрит в сторону Чимина, говорит что-то старшему на ухо и уходит с бутылкой в руке на свою сторону бара. В целом ничего интересного, учитывая, что Мин так и не пришёл. Пак собственно-то и не ждал, он просто так залипал уже хрен знает сколько на динамику Намджуна, а точнее на то, с каким усердием тот натирает несчастный хайбол. Чимин, конечно, очень хотел выебать Юнги весь мозг. Спрашивается зачем? Да просто так. Потому что так хочется. Да и вообще, жить ему в последнее время как-то скучно… а точнее сказать — Пак просто зажрался. Но всё пошло как-то не по плану. Намджун всё так же продолжает натирать один и тот же злополучный хайбол, безумно раздражая. Или это уже другой. Всё равно этим Ким раздражает не меньше. Чимин прекрасно понимает, что от одной тряпочки он точно не лопнет, но ему всё равно упорно продолжает казаться, что в любой момент это может произойти. Это как знать, что червяки ничего не чувствуют, но всё равно бояться наступать на них, ибо ну им же больно. Где-то на фоне сидит компания мужчин, возможно зашли после работы отдохнуть. Рядом с Паком, слева, сидят парень с девушкой: Чимин прекрасно видит, что знакомы они от силы полчаса, но уже может представить, как именно закончится их сегодняшний вечер. Ничего против, чисто наблюдательность и живой интерес. Юнги всё ещё не пришёл, и в какой-то степени Чимин рад этому; облегчение всё же, но это ведь не значит, что он вообще не вернётся в бар. И с чего Джун вообще решил, что Чимину нужно на что-то намекать? А собственно на что намекать? Логика Пак Чимина: если кто-то или что-то застал/застало тебя врасплох, делай вид, что ты тупее камня на трассе за тридцать третьим километром. И тогда, всё практически сто процентно будет прекрасно. — Джун, нальёшь? — если выпить, то всё можно списать на аля я без понятия что это было, помню только первую рюмку, даже если ты Чимин, который довольно хорошо переносит алкоголь. Хотя что уж такого, Чимин прекрасно понимает о чём Джун. Все они помнят недопоцелуй в квартире и Чонгук тут не при чём. Все помнят выбитый нос, но про татуировку на груди, ночи в одной кровати со старшим и частично похороны помнит только Пак, да и знает о них только он и сам Мин. На самом деле это как-то греет душу, но в тоже время и наоборот. Чимин не из тех людей, которые с лёгкостью могут подойти и обсудить всё, вообще всё. Он привык, что подобное постоянно заканчивалось осуждением, осмеянием, обвинением, последующим припоминанием. После этого как-то и не верится, что может быть по-другому. С Юнги хочется этого самого по-другому. Чимин понимает, что хочет сейчас того, от чего пытался бежать со всех ног последние два года. Он хочет быть с кем-то открытым, как с собой. Да и этот загадочный кто-то, один определённый конкретный человек. Почему-то Пак уверен, что именно этот кто-то в нужный момент готов сонастроиться и выслушать. И главное, не потому, что так нужно или он обязан непонятно почему, а по собственному желанию с поддержкой и сочувствием. С Паком всегда общались как получится. Сказали что-то обидное — можно просто улыбнуться, и даже вроде не заметно или получилось будто шутка. Чимин улыбался, делал вид, что всё нормально. Делал вид. Последние два года он старался плевать на подобное. А теперь у него прям горит внутри всё от желания видеть и чувствовать рядом с собой человека, который будет бережно относиться. Даже если они будут спорить, никто не будет копать глубже неустойчивое состояние друг друга. Чимин хочет, чтобы в подобной ситуации человек просто сменил тему, как-то плавно избежал всего этого или подобрал бы слова, чтобы донести свои мысли при этом не задевая его самого. Да что уж, Чимин хочет чтобы этим человеком был Юнги. Кажется, Паку пора биться головой о стену. Чимин практически выжег на себе клеймо о том, что у него нет и не может быть близкого человека, кроме себя самого, а судьба вот как с ним. Ким, конечно, законопослушный человек, почти всегда, но как тут не налить парню-то. Да и Юнги с ним, ну он и льет. А организм Пака оказывается как бездонная дыра, одного раза мало, чтобы мозг понял, что в тело залили не просто йогурт. Ну Намджун и льёт пока не дойдёт, а тут и Юнги приходит, да ещё и сидит так близко, разговаривает, улыбается Киму, на Чимина через раз посматривает. И при этом, до ужаса как правильно смотрится в этом баре, вместе со своими татуировками, выглядывающими из-под одежды. А Пак и не упускает возможность понаблюдать. Нет, Чимин не всегда дома отдавал всё своё внимание картинам; может для Юнги это так, но не для самого парня. Чимину нравилось рассматривать старшего пока тот не видит: нравилось следить за его отражением в окне вечерами, когда уже темно, или зеркале. Пак слышал тихие шаги Шуги. Ему нравилось сидеть не двигаясь, стараясь услышать какие-либо маленькие шорохи, которые выдавали местоположение Шуги. Парень кожей ощущал взгляд на себе, когда Мин стоял в дверном проёме и наблюдал. Чимину был интересен Юнги. Ему нравилось рассматривать старшего, наблюдать за его движениями, взглядами, реакцией на что-либо. Ему нравилось сравнивать и искать различая, иногда Пак сравнивал Юнги с другими людьми, будто старший — отдельный вид. В голову стреляет не сразу, а чуть позже. А уже в такси — с двойной силой, когда Мин периодически оборачивался со своего переднего и смотрел как там младший. Жизнь Чимина со многим познакомила и ко многому подготовила. Но тут Юнги. Чимина вот никто не предупредил, что в момент, когда у него практически получится забивать хер на всех и вся, занимаясь только собой и доверяя только себе, сука судьба подставит ему вот такого вот Мин Юнги под бок. Пак и так чувствовал себя мразью, ибо всегда поддерживал своих «друзей», говорил им, что после черного всегда будет белое, нужно лишь перетерпеть, переждать. Говорил им верить, никогда не сдаваться и даже после провала вставать и пытаться ещё раз. Говорил, что у них ещё столько всего, ради чего стоит жить дальше и стараться с ещё большей силой. А сам. А сам он смотрит на шрам и ему прям выть хочется. Ну, а тут Юнги. Весь такой… А какой? Чимин даже ответить не может. Говорят, мухи слетаются на сладкое. Так вот, Чимин и есть муха, а Юнги и есть сладкое. Чимину хочется прилипнуть к такому вот сладкому кусочку и никогда не отлипать. Большую часть дороги Пак только и делает, что оправдывается у себя в голове. Рассуждает о том, как он пытался не привыкать к обществу старшего, как внушал себе, что спать одному практически так же, как и с Мином, только места на кровати побольше, да и холоднее и некого обнять посреди ночи. Почему-то Пак был уверен, что старший спит крепко и никогда не замечает таких вот ночных объятий; всё равно на утро просыпались они отдельно, ровно так же как и ложились. Ближе к дому Чимин всё-таки понимает, что пытается оправдываться перед самим собой. После он ахуевает от своих же наблюдений и просит остановить по непонятным причинам. Юнги, конечно, напрягается, когда младший сходит с дороги в кусты, прося не идти с ним. Но после минуты какого-то копошения из кустов раздаётся громкое «Юнги я будто Анхель в Венесуэле» и до Юнги доходит. Смешно ясное дело, но хрен знает в какое дерьмо в этих кустах Пак может угодить, поэтому старший всё же до последнего пристально наблюдает за движениями в кустах и расслабляет свои булочки только тогда, когда Чимин почти ровно и непринуждённо выходит из этих кустов. Вот уж чего-чего, а застёгивать младшему ремень около такси на обочине Юнги хотелось сегодня меньше всего. А Чимину-то что, он стоит улыбается, и смеётся, когда у парня не с первого раза получается нормально застегнуть этот злополучный ремень. Булочки Мина расслабляются только когда младший усаживает свои на место, не придавливая ни свои конечности, ни ещё что-либо дверью. В опьянении Пака есть свои особенности. Мозг работает нормально, ноги как-то не особо, а язык вообще будто отдельное существо, которое может молчать хрен знает сколько, но если нажать на определённую точку — можно и не остановить. Хотя обычно, Чимин не сильно разговорчив даже в таком состоянии, но если начнёт говорить — то это скорее всего будет что-то упоротое. Как и сейчас, в нормальном состоянии Пак в душе не ебёт, что такое Анхель, а тут вспомнил блин, прям в самый нужный момент. Таксист, как очень любезный человек, даже не предложил помощь одному пьяному человеку, который пытался помочь дойти другому пьяному человеку. А как только дверь авто захлопнулась, дал по газам и не было его тут. — Ключи, — Юнги даже удивился, когда младший пошёл, сам, ровно по дорожке и даже на крыльцо поднялся, правда чуть не поцеловав это крыльцо всей плоскостью лица на последней ступеньке, но сам. — Ты опять тут останешься? — зайти в дом, заблаговременно не покурив на крыльце, Чимин считал страшным грехом, а грешником становиться не было никакого желания. Поэтому, рука сама собой полезла в карман за пачкой и зажигалкой, зажигалкой Шуги. — Тебе что-то не нравится? — старший решил не отставать от Пака и тоже закурил, подходя ближе к перилам, и опираясь локтями на них. В ответ только какое-то непонятное мычание и звуки зажигалки, вместе с небольшими шагами. Юнги готов поспорить, что Пак просто топчется на месте, чтобы не стоять столбом. Они достаточно времени жили вместе, для того чтобы Юнги запомнил. Чимин выходит покурить на крыльцо, и дальше только два варианта: он будет тупо стоять, опираясь о стену или ещё что, когда работает над чем-то и просто заебался, когда уже даже не хочется спать, когда в голове есть только размышление о том, как быстрее закончить работу, где взять силы, а что будет потом уже не важно; и второе, когда он будет просто ходить туда-сюда или стоять на месте, постоянно переставляя ноги, в поисках подходящего положения, когда покурить он вышел просто так или когда нервничает, если у него что-то не получается, но нету той степени крайнего заёба. Ну сейчас он вроде не рисует, значит или просто так, или он нервничает. Нервничает? Мин не может понять с чего бы ему сейчас переживать. — Я могу уйти, если захочешь, — Юнги так и не смог понять, а процент алкоголя в его организме, кстати, не сильно меньше чем у Чимина, так что ему простительно, зато он решает действовать хоть как-то, — ты только скажи, — по первым секундам взгляд Пака выдал его растерянность, хоть парень достаточно быстро всё скрыл. Ну не ожидал младший, что Мин вдруг решит развернуться и сказать это ему буквально лицом к лицу. — Ты идиот, Мин Юнги, — Чимин понимает всю нелепость ситуации. Сколько они знакомы? Неделю? Две? Пак никогда не признает этого, но он отчаянно, всеми силами пытается не замечать своей реакции на этого парня. Своих чувств к нему. Парню хочется присесть на холодный пол, где-нибудь за кроватью, в самом дальнем углу комнаты, обхватить руками колени и заплакать от безысходности. Часто говорят, что девушка выбирает мужа похожего на своего отца. Выбирает. Это её личный выбор. Интересно, работает ли это наоборот. Хотя всё дело, наверное, даже не в человеке. Общество всё больше и больше уделяет внимание чувствам. Учит всегда следовать сердцу и делать то, что оно шепчет нам. Чувства быстротечны, а так называемая любовь — наоборот. Не зря же говорят, что любовь — это нечто большее, чем внезапно нахлынувшее, дарящее ощущение полёта, чувство. Чимин достаточно насмотрелся на последствия ослепления симпатией и влечением на примере своих родителей. При этом, когда Паку было около десяти, они умудрялись говорить что-то о таком чувстве как любовь. Зато Чимин понял одну прекрасную вещь: любовь никакое не чувство. Чимин боится того, что чувствует, а Мин всё смотрит на него. Так чётко и ясно, будто он знает всё наперёд, будто ангел спустился и прошептал ему на ухо всё, что будет и теперь ему вообще не о чём волноваться, и теперь он смотрит на младшего и одним взглядом говорит: «слышал? всё будет просто прекрасно». Чимина словно водой окатило. А собственно чего он боится? Ошибаться, сбиваться с нужной дороги он уже привык, так что же такое? — Нет, — столько наблюдений, а в глаза так глубоко заглядывает впервые, сравнимо с наркотиком. Пак смотрит вроде и впервые, но уже может представить всю силу ломки от долгого воздержания, — ты последний, кому я бы сказал уйти.

***

Юнги готов прикончить Чимина. Блядский будильник орёт как курица, у которой отобрали яйцо. Мин садится на кровати, и своим не особо радостным взглядом, проходится по комнате в попытках найти источник этого блядского звука, который втрахивает и так не первой свежести мозг парня ещё больше в статус «пиздец». На особо глубоких точках Юнги все же выключает этого маленького утреннего нагибатора, и с мучительным стоном заваливается обратно на кровать, при этом случайно проезжаясь локтем по телу рядом, куда-то в спину. Юнги не сильно понимает, но тело начинает двигаться и издавать звуки. Ещё пара рюмок, лицо Чимина безумно близко, а Намджун как-то ехидно улыбается где-то на заднем плане. Парень с девушкой, которые сидели справа, уже ушли, а на их месте устроились два каких-то жирных хуя в костюмах. Хотя Юнги харкать хотел на людей вокруг, но отвлечься же как-то нужно было, а наблюдение за тем, что его окружает лучший вариант. Тело рядом как-то само притягивает взгляд. Тату на лопатке, и самое интересное: Юнги видит следы, где-то слабые, где-то кроваво-красные, местами тёмно-бордовые и даже пару синяков сине-зеленого цвета. Кто-то явно перестарался. Мозг всё же яростно противится мыслям и требует продолжения сна, ибо ну мало ему после такого вечера и ночи.

***

— Ты сделал работу? Праздник через пару дней, нужно ещё красиво упаковать, — Чимин проснулся в первый раз из-за удара чем-то острым прям по рёбрам, ближе к позвоночнику, увидел, что это Юно, улыбнулся во все тридцать два в подушку и продолжил набираться сил и тому подобное. Второй же раз — от хлопка двери и голоса матери. — Я вообще-то тебе не завод подарков на все случаи жизни, — мысли и так отказываются формироваться во что-то цельное, а тут ещё и как обычно — нежданно негаданно. — Чимин, — да-да, он помнит своё имя, засыпая в вертикальном положении. — В гостиной за креслом, — с закрытыми глазами образ комнаты и отрывки памяти, где он убирает готовую картину куда-то, конечно, лучше представляются, чем с открытыми, но всё же. Мать ещё каблуками по полу, будто мозг вскрывают и естественно Чимин преувеличивает: голова не так сильно раскалывается, но хочется передать именно эти ощущения, чтобы мать отстала от него. — Что это, — господи, дай Паку сил пережить это. — Натюрморт, — как можно спокойнее, чтобы не будить бурю. — Ты не мог природу какую-нибудь нарисовать, — нет, у Чимина абсолютно нет чувства, будто все его старания напрасно, ничего подобного, просто пусто. Ну кроме пролетающего «написать» в голове — Что тебе не нравится? — ой, главное держаться, плюс в его комнате сейчас Юнги, не очень бы хотелось делать его свидетелем всего этого. — Это выглядит скучно, — ну ёбаная природа бы явно веселее выглядела, вот Чимин еблан, что написал натюрморт. — Мне что сделать? — главное держаться, главное держаться, главное держаться. — Всё, что нужно было сделать — это придумать что-то нормальное, это подарок, а ты что нарисовал, — всё зря, он уже давно как не рассчитывает ей угодить, но всё равно слышать неприятно. — Ты издеваешься? Если тебя что-то не устраивает — переделай сама, — зато приятно увидеть, что обувь в перемешку разбросана от кухни до дивана в гостиной, и почему-то на лице Чимина расплывается довольная улыбка, что не уходит от взгляда матери, которая считает неуважительным его действия во время разговора. — Ну серьёзно, это выглядит как твои рисунки с художественной школы. Чимин уже не слышал, парень просто пролетел мимо застывшего в дверном проёме полуголого Мина. Чимин прекрасно понимал, что лучше всего и выгоднее не начинать ссору, то есть просто не отвечать, но всё нутро парня так и горело, именно поэтому лучший выход — отойти успокоится. Года три назад Чимин бы сказал, что да, он не хочет устраивать ссору, он просто хочет чтобы его услышали, поняли, но не сейчас. Сейчас он просто хочет, чтобы эта женщина забрала то, что ей нужно и отстала от него; ну или не забирала, ей же не понравилось, но всё равно итог один и тот же. Чимин устал пытаться донести свою позицию: он понял, что это бесполезно и перестал стараться. Чимин чертовски боялся, что Юнги услышит этот разговор, всё же Чимин помнит реакцию всех его аля Друзей на его общение с матерью. Каждый, кому выпадала честь увидеть это своими глазами, считал своим долгом сказать парню какой он грубый, и как же он неуважительно относится к своей матери. В какой-то степени парень понимал, что они правы, но его жутко раздражало, когда люди лезли не в своё дело, не зная ситуации. Ведь каждый человек, перед незнакомыми людьми, будет стараться проявить себя с лучшей стороны, вот и мать парня делала так же. Перед его друзьями общалась как со своим любимым сыном, а дома забивала на него хер или начинала скандал с одной забытой грязной чашки на столе, а заканчивала припоминанием последних слов отца. Главное успокоиться: немного посмотреть на облака, которые сегодня, кстати, выглядят как куча грязи на небе; повернуться и увидеть Юнги, сидящего на своей кровати, полуголого, с его татуировками, которые, к слову, так же окрашены в красные и тёмно-бардовые тона. А Юнги улыбается. И нету ни капли неприязни, осуждения, только искренняя улыбка и абсолютное отрицание головной боли, от чего улыбаться в ответ хочется всё больше, а челюсть понемногу сводит болью от такой широкой улыбки.