Лилия, что украшала клинок самурая.

      Прошло какое-то время. Солнце уже встало, но тучи слишком быстро заволокли его. — Скажи адрес своей семьи.       Нагито, ранее просто лежавший в руках самурая, шмыгнул слегка забитым носом. — Зачем? — Я отвезу, — Изуру посмотрел в окно. До этого он был полностью поглощен телом парня. Его шеей. Сейчас на ней расцветали фиолетовые цветы, — Мы не поедем ко мне или куда-то еще. Больше ты обо мне не услышишь, как о человеке. Может, как о личности. Но никак больше, клянусь.       Нагито закрыл глаза. И снова открыл. Быстро. Его пугали образы, что навевал сон. Но его кошмары были вполне реальны. И действительно ужасны. — Не надо. Пустая трата денег и времени. — Нет. Нагито, они — твоя семья. И если тебе так жалко моих денег, то выкупись сам. Я помогу, — Камукура аккуратно положил свою руку на волосы парня. И начал их медленно перебирать. — У меня нет денег. Ни монеты, — ойран слишком безлико сказал это. Будто бы сообщил о погоде за окном. — Ты думаешь, я не знаю о том, сколько вы получаете? — самурай слегка усмехнулся. По-доброму, но все же попытался скрыть свои эмоции в прохладном тоне голоса, — Я плачу за ваши услуги и знаю расценки. И знаю, сколько из этого идет именно вам. — У меня нет денег не потому, что я их не получаю, — Нагито убрал чужую руку со своих волос. Его тон был так же безэмоционален, — Я все свои деньги отсылаю семье. Я не жалею об этом. Мне они не нужны. — Нерационально, — вздохнул Изуру и убрал свою руку на подушку, — Ты бы мог выкупить себя и уже помогать своей семье рядом с ней.       Парень промолчал. — Ты скучаешь по ним? — самурай было снова хотел положить свою руку на Нагито, но — — В восемь лет мой отец хотел утопить меня. Он позвал меня в сарай и попросил помочь отмыть пятно на одеяле. Он продержал меня в воде три минуты. Потом прибежала мать. Она спасла меня, но знаете что? Она сказала, что так было бы лучше. Для меня и для них, — ойран свободной рукой взял чужую, что застыла над его телом, — Мы жили бедно. Как и большинство людей в те времена. Я был нежеланным ребенком и вскоре стал нежеланным ртом на общем столе. Был слишком тихим и робким. И слегка женственным из-за того, что по большей части носил вещи матери. Ну, по крайней мере, я только так могу оправдывать отца, который в двенадцать отвез меня в бордель. Не переживайте, я не сразу стал оказывать услуги. Я был тощим и замкнутым уродом. Четыре года из меня делали человека. А в семнадцать я вернулся домой. С разрешения отца, конечно. Планировал на пару недель. Но они больше не видели во мне сына. Хотя, отец все же видел во мне что-то. Меня тошнило от его взгляда. Я уехал через пять дней тогда. И больше не возвращался, — юноша перевел взгляд на Камукуру, — А Вы бы захотели вернуться? — Нет, — Изуру тоже смотрел в глаза парня. Его взгляд был на удивление чист. — Не жалейте меня. Моя история — одна из тысячи таких же, кто когда-то сделал выбор. Кто имеет право распоряжаться своим телом, — Нагито слегка улыбнулся. И продолжал смотреть на самурая. — К чему такая улыбка? — он склонился над юношей, достаточно близко, чтобы чувствовать его дыхание. Камукура должен был что-то спросить, как-то перевести разговор. Потому что этот диалог причинял только боль. И кому сильнее — открытый вопрос. — Убейте меня, — парень положил ладонь на щеку Камукуры, — Трахните и убейте. Пожалуйста. — Потом.       Глаза самурая слипались, и он, нежно коснувшись губами лба парня, лег рядом. Ойран смотрел на него. Долго, таким же слипавшимся взглядом. Только слипался он частично от слез.       Каждый думал о своем. Каждый хотел казаться правым в этом споре. Хотя бы убедить себя в том, что он прав. Только вот они понимали, что сейчас рушат что-то очень важное. Для другого? Для себя. Каждый из них был эгоистом, как бы тщательно не притворялись. И каждый хотел той любви, что не мог найти в себе. Любви себя, а не имени. Любви себя, а не тела. Любви, что томилась все эти годы и сейчас сгорала в углях ссоры. Нагито воспринимал это особенно тяжело. Ему уже было не важно, кто он в глазах Изуру. Теперь точно не важно. Только пусть еще раз коснется его. Так, как касался всегда, кроме первого раза, — с осторожностью, с трепетом и желанием. Пусть без любви, пусть без будущего. Пусть еще раз обратит внимание на своего ойран. Только своего.       Камукура же, как тот костер, тлел. Жар ненависти проходил, рассудок прояснялся. Он не хотел его терять. Его голос, взгляд. Что в нем такого особенного, что он вернулся за ним? Чего нет ни у той девушки, ни у того ойран? Он не знает. Самураю просто приятно ощущать именно Нагито рядом. Именно его дыхание, дрожь тела, волосы. У него прекрасные волосы. Будто снег, что сейчас растает. Изуру боялся себя, боялся своих желаний, боялся своей силы, своей власти. Власть никого не делает хорошим. Но он видит по этим глазам, окутанным сонной дымкой, что его любят. Так сильно, как он не заслуживает. — Извини.       Камукуре больше нечего сказать. Он прикладывает усилия, чтобы встать с постели и выпить воды. Но чувствует руки на своих плечах, что обнимают его. И тащат назад, в омут смятения. — Вам не нужно извиняться. Это я виноват в том, что испортил Вам ночь, — Нагито лег на спину самурая. Он слышал, нет, чувствовал его дыхание. Это успокаивало. Изуру ни в чем не виноват. Определенно. Нагито не имеет права требовать к себе хоть какого-либо человеческого обращения. Он может лишь одно — служить своему предназначеню. Пусть так и будет, — Я могу сделать Вам массаж, чтобы загладить свою вину. — Хватит.       Резкий разворот, толчок. И вот ойран снова лежит на кровати. Такой сломленный и беззащитный. — Хватит вести себя, как подстилка. Хватит каждый раздвигать передо мной ноги. Хоть раз поговори со мной, как Нагито, а не как- — Извините, — ойран отвел взгляд в сторону. Ему было тяжело, нет, страшно что-либо еще говорить. Он и так достаточно сказал. И все же, Нагито продолжил, — Я хочу загладить свою вину перед Вами, так или иначе. Потому что… мне тяжело одному. Без Вас. Мне не важно, зачем я Вам. Я просто хочу быть рядом. Хоть иногда. И знать, что Вы в порядке. На протяжении все этого времени, что Вас не было, я… Я полюбил Вас. Извините меня. За это и за испорченную ночь.       Самурай просто слушал. Слушал эту несвязную речь, пытался понять проглоченные слоги. И чем больше он слышал, тем больше понимал, что Нагито, на самом деле, прав. Нет, Изуру давно это понял. Но пора признаться. Хотя бы себе. — Тебе не за что извиняться, я повторю это еще раз. Но я хочу, чтобы ты понял кое-что. Чтобы ты не решил, я все равно не хочу оставлять тебя одного и здесь. Мы можем уйти вместе, да, но… Но, наверное, тебе лучше уйти одному. Думаю, это будет лучшим выбором для тебя. Я вижу, что ты любишь меня, но я не могу гарантировать тебе счастье. Ты видишь меня, мои всплески агрессии, мои принципы. И, мне иногда кажется… Что ты любишь вовсе и не меня. Ты не знаешь «меня», ты боишься «меня», а «я» лишь причиняю тебе боль, даже неосознанно. Может, лучше — не быть вместе? — Не лучше, — Нагито улыбнулся. Он перебил парня и снова обнял его. Он не хотел больше ничего слышать. Был ли это самообман? Или просто защитная реакция? Ойран ничего не мог делать с этим. Он перетерпит. Он переживет еще немного боли. Может, вовсе и не заслуженной, — У нас много проблем, но я не думаю, что они решатся сами. Я боюсь, что Вы… Ты не видишь во мне человека, а ты — что я вижу в тебе человека, коим ты не являешься. Пусть так. Но знаешь, я не разочарован. Спустя пять лет, я не разочарован в своем выборе. Даже сейчас, думаю, просто… Это другие стороны тебя. Может эгоистичные, может немного жестокие. Пойми, я не хочу опять ждать, сомневаться в своем выборе… Да, у меня есть выбор. Сейчас. Пусть он будет неправильным, пусть я ошибусь. Я боюсь, что уже не дождусь потом. И не потому, что полюблю другого.       Закончив, Нагито снова посмотрел на Изуру. И ощутил на своей талии такие холодные руки. — Мне нравятся твои касания, жестокие ли они, холодные ли они. Знаешь, за то время, что я пробыл здесь, мне, наверное, уже должны быть противны ощущения чужой кожи на себе. И это чувство не отвращения… Мне кажется, это делает меня более человечным. Тем, кто может радоваться чему-то столь простому и обыденному для всех. — То есть, ты ощущаешь себя более живым с тем, кто через слово унижает тебя? Хоть и ненамеренно… — самурай прикрыл глаза. Его тон стал более серьезен, — Думаю, я тоже ощущаю нечто подобное. Я ощущаю снег, что тает от одного неосторожного вздоха. Ощущаю, что это — последняя зима, и что все уже давно расстаяло. И, как мечтатель, храню в ладони последние снежинки в неаккуратном комке. И, как бы не леденели мои руки, как бы не застывали пальцы, я не выбрасываю его. Надеясь на то, что когда-нибудь еще пойдет снег, — Изуру приподнял левый уголок губ. Это слишком сентиментально для него. — Не думал, что я такой холодный и безэмоциональный в твоих мечтах, — юноша усмехнулся, — И, знаешь, если проколоть палец, то пойдет кровь. И когда ты ощущаешь ее тепло и горячую боль от раны, наверное, ты чувствуешь себя живым. — Я бы не сказал это на поле боя, — Камукура вздохнул, окончательно улыбнувшись. — Не порти наш романтический тон беседы, — ойран и сам слегка повеселел, — Да и я никогда не был на поле боя. — И не будешь. — Довольно жестоко.       Рука самурая потянулась к полке и достала оттуда деревянную коробку. Поднеся ее к Нагито, мужчина открыл ее и достал серебряную заколку для волос. Она была довольно большой, в особенности из-за длинного крепежного механизма. Изуру аккуратно вложил ее в руки ойран. — Она прекрасна, — Нагито рассматривал ее. Слишком красиво для него. Его пальца стали водить по цветку лилии, что был центром данного произведения. Нет, та заколка и была лилией. Серебряный цветок, что стоял на длинной и широкой ножке. Самурай взял в руку указательный палец юноши и нажал им на выемку в стволе заколки. Бутон выпал из конструкции, обнажая лезвие. — Это — кайкэн, — Изуру поднял выпавший клинок и пальцем провел по лезвию, — Очень маленький и простой в использовании. Так как ты планируешь быть со мной рядом, то должен иметь его. Но, я все же должен научить тебя им пользоваться.       Нагито с опаской смотрел на оружие. Ему никогда не нравились средства для причинения боли или смерти. В любом их виде. — Я никогда не держал в руках клинок… Нож, вроде, не считается. — Ну, ты же хочешь ощутить себя человеком? — Но, разве, что бы ощутить себя им, надо кого-то убивать? — Нет. Надо ценить свою жизнь. И уметь ее сохранить.       Ойран взял в руку кинжал и еще раз осмотрел его. На клинке было что-то написано. Поднеся лезвие ближе к лицу, парень все же смог прочитать.       «Ты — лилия, что укашает мой клинок».       И правда. Если носить его на голове, то получится совсем так же как и в той романтической истории, что стала популярна в последние два года. Будто есть самурай, который носит цветок на своем одати. То ли в знак скорби, то ли в знак любви. И, если добавить немного вымысла, то на поле боя, после сражения, воин всегда находил только один цветок. Он вырастал из слез его возлюбленной. И напоминал, что нужно вернуться.