Урывками

      Очнулась Эбби в уже знакомой ей палате кардиологического отделения. Сколько лет прошло с ее последнего визита? Больше двадцатки, из кардиолога — доктора Якугавы — уже сыпался песок, у медсестер, как и раньше — были до ужаса кислые мины.       — Вас доставили в больницу со стенокардией.       — Мне тридцать, черт возьми, лет, — буркнула Эбби и попыталась сдуть прядку со лба.       Мокрая прядка не сдувалась, а дышать внезапно оказалось тяжело.       — На это влияет множество факторов. Окружающая среда, образ жизни, история болезни…       — А. То есть вы намекаете, что я отброшу коньки годам к пятидесяти из-за того, что меня заделал ублюдок с бракованными генами?       — Нет, — спокойно ответил доктор Якугава. — Сейчас все лечится. Но физические нагрузки придется исключить.       Эбби никогда не была фанатом спорта, никогда не ходила в зал, не придерживалась столь модного теперь веганского рациона, но все это было только в пределах Арканзаса. В других временах действовал один простой принцип: дают — бери, бьют — беги.       Не хотелось бы, конечно, в итоге сдохнуть из-за бракованного сердца в каком-нибудь доме, выполненном в стиле, скажем, барокко, но когда вообще Эбби получала то, чего хотела?       К следующему перемещению Эбби готовилась основательнее: всегда держала в кармане блистер прописанных лекарств на месяц вперед. Мера предосторожности на уровне «перемотать открытый перелом шарфом», но перемещения — всегда лотерея, всегда "кот в мешке". А больше десяти баксов Эбби в лотерею никогда не выигрывала, хотя каждую пятницу уже лет десять исправно покупала лотерейный билетик в надежде… в надежде что? Пожалуй, засветиться в газете.       При желании, правда, она могла засветиться в газете в любое время, но лучше не стоит.       Спустя год соблюдения режима и приема препаратов ее так никуда и не закинуло. Хотя раньше это стабильно случалось раз в год, а то и два. Не то чтобы Эбби скучала по другим эпохам, разбавленному вину и пиву, соломенной лежанке и прочим прелестям серых будней людей прошлых столетий, но дня переброса она ждала.       В ожидании стала рыть исторические источники, в надежде найти тот самый спикизи в Финиксе, где она разливала выпивку из-под полы.       И, слава современным технологиям, — нашла. Лавочку прикрыли спустя месяц. Ну как прикрыли… Мафия не хотела сдаваться, устроили перестрелку. В итоге половина стала вполне полноправными клиентами похоронного бюро, а вторая половина села на нары.       Был среди них и подпольный врач — Клайд Хоуп, которого в итоге посадили в местную тюрьму, из которой он успешно сбежал спустя месяц, выдавив охраннику глаза.       Все же он назвался Клайдом, вот только его фамилия для бедолаги охранника обнадеживающей явно не стала. Эбби, конечно, была пацифисткой, если конечно можно быть пацифисткой, когда в пятницу вечером вместо кино ты идешь на публичную казнь.       Бонни писала стихи, Эбби заканчивала очередной технический перевод, когда наткнулась на вакантное место переводчика в конторке, всего в получасе езды от ее дома. От греха подальше выключила компьютер, а на утро нашла в истории браузера номер и позвонила. А уже через неделю вышла на свою первую официальную работу. В тридцать один год.       Потому что хватит жить надеждами на чертово мимолетное чудо.       Спустя еще полгода Эбби познакомилась на работе с одним из клиентов, Тоддом Харрисом, который ничем особо не выделялся среди других заказчиков. Платил в срок, иногда возвращался, чтобы перевести ещё кое-какие бумаги, однажды — принес шоколад.       Черный Эбби не нравился. А ещё ей не нравилась улыбка Тодда — она казалась ей натянутой и фальшивой, но когда он пригласил Эбби поужинать, она согласилась.       Мама всегда говорила, что любить можно кого угодно, но замуж лучше выходить по расчету. Будучи маленькой — Эбби психовала, когда подросла — шла матери наперекор, встречаясь только с теми, от кого по всему телу пробегали мурашки, а потом осознала, что все тело покрывается мурашками от Клавдия. Стать очередной из его жен? Одной из тех, кого он оставит в определенном отрезке времени?       Потому, когда Тодд продолжил звать ее на свидания, начал дарить украшения и предлагать остаться у него на ночь, Эбби ему не отказывала.       Табуна мурашек или водопада он не вызывал, но был прост, галантен и имел свой небольшой бизнес. Относился к Эбби с трепетом, знал о ее проблемах с сердцем и не позволял напрягаться.       На всякий случай Тодд был предупрежден, что Эбби может пропасть с радаров на месяц-другой, но всегда возвращается. Не сказать чтобы он был в восторге, но пообещал попробовать понять и все такое.       А спустя полгода на их свадьбе Эбби не выпила даже одного бокала шампанского, чтобы случайно не выпалить не то имя во время их первой брачной ночи.       Они обзавелись жирным персидским котом по кличке Вискерс, домом на три спальни, в которых иногда оставались ночевать их новые общие друзья из круга общения Тодда и небольшим садом у дома.       Эбби, как и полагалось порядочной американке, ухаживала за садом в резиновых перчатках и домашней старомодной кофте в цветочек. Тодд — стриг и поливал газон, нанял мексиканку для уборки и готовки, чтобы Эбби не перенапрягалась, но бракованные гены бракованного папаши все равно давали о себе знать. Не судебными исками — так очередными сюрпризами с сердцем. И когда Вискерс в очередной раз утащил носки Эбби на второй этаж, она застряла посреди лестницы с осознанием, что ей не хватает воздуха.       — Тодд!.. — крикнула она.       — Да милая?       — Мы едем в госпиталь. Сейчас же.       Дважды повторять ему никогда не требовалось, а потому вскоре Эбби уже рассматривала сухое морщинистое лицо доктора Якугавы. Он в принципе никогда не улыбался, говорил только по делу и никогда не приукрашивал. Не спасал даже забавный японский акцент.       — Вследствие перенесенной стенокардии и недостатка митрального клапана развилась недостаточность аортального клапана с регургитацией второй степени…       — Так, — перебила Эбби. — А теперь на английском.       — Это английский, миссис Харрис.       — Эбигейл, милая, не заводись…       — Я внесу вас в список на трансплантацию, как только вы ответите на несколько формальных вопросов.       — Потрясающе, — натянуто, так же, как это делал Тодд, улыбнулась Эбби. — Делайте все, что считаете нужным.       А когда Тодда попросили удалиться из палаты для сбора анамнеза, Эбби убрала дурацкую улыбку с лица и протянула:       — Я думала, это сердце протянет чуть дольше.       — И насколько же?       — Лет так на семьдесят. С горкой.       — Будем надеяться, что с новым — так и будет.       Эбби на это не надеялась. Семьдесят — слишком оптимистичный прогноз для ее семьи, до семидесяти в ее роду не доживал никто, кроме собак — старина Биглс протянул аж до шестнадцати и стал почетным долгожителем семьи Митчелл.       Эбби пересадили сердце какой-то девчонки-рокерши, которая разбилась на мотоцикле, когда каталась ночью со своим парнем. Имени ее Эбби не знала, с семьей донора общался только Тодд, у него такие разговоры отлично получались. Знала только, что почка и печень перекочевали к ее же парню, который остался жив и относительно здоров.       — Нам сказочно повезло, Эбигейл, — повторял Тодд все время, что Эбби пролежала в больнице и продолжил после того, как ее выписали.       Везение — это в принципе не про нее, но с Тоддом она соглашалась. С ним всегда было проще соглашаться.       Соглашалась Эбби и с дурацкими поездками по Европе, хотя от Европы ее тошнило еще на много лет вперед.       А когда, будучи в Бристоле, Эбби заметила старый паб, стоящий на главной мощеной улице, резко потянулась к сердечным таблеткам.       — Давай зайдем, — кивнула она в сторону паба.       — Милая, тебе же нельзя пить.       — Я просто хочу посмотреть на старинный британский паб.       — С чего ты взяла, что он старинный? Может, здесь раньше вообще мазь от бородавок продавали.       Эбби пожала плечами и коснулась деревянной входной двери, выкрашенной прозрачным лаком.       — Не рушь романтику момента.       Конечно, эта развалюха слышала много пошлых шуточек и шлепков по задницам, пропиталась куревом и блевотиной едва ли не насквозь, но свет на столы по-прежнему падал, как и сотни лет назад и барная стойка стояла все на том же месте.       — Ты странно выглядишь, — сказал Тодд за спиной.       — Прониклась атмосферой.       — Ну вот. А говорила, что тебя тошнит от Британии.       Эбби провела рукой по лакированной барной стойке. Гладкой, почти новой, еще толком не поцарапанной. Хлопнула по ней ладонью со всей дури и запахнула полы пальто.       — А от Британии — по прежнему тошнит. Поехали в номер.       Тодд умер спустя десять лет от тромба в мозгу. Эбби (хотя теперь представлялась не иначе, как Эбигейл, для солидности), устроила ему скромные семейные похороны.       После смерти Тодда она унаследовала его бизнес, но понятия не имела, как его вести.       Остаться вдовой на пятидесятилетие не было пределом мечтаний Эбби, впрочем, брак с Тоддом им тоже не был, потому плакала она только на похоронах. Как приличная вдова — навещала могилу, как приличная вдова — скорбела, и как приличная вдова — продала бизнес покойного супруга, пока не развалила его ко всем чертям.       Правда, Эбби уже и с переводами дружить перестала. Времени стало уходить все больше, слова вылетали из памяти и голова после работы начинала так противно трещать, что не спасал ни парацетамол, ни ибупрофен. Потому, как полагалось все той же приличной скорбящей вдове, Эбби уволилась из конторы и стала одной из тех домоседок, которой был гораздо интереснее ситком по ящику, нежели чтение очередной книжки на французском в оригинале.       А спустя пару месяцев, как Эбби понадобилось съездить в недавно построенный торговый центр, она попала в аварию. Просто в один момент забыла, где находится педаль газа, тормоза и зачем нужна эта чертова коробка передач.       В госпитале, где ее все знали в лицо, Эбби едва ли смогла поприветствовать по имени половину.       — Со мной такого никогда не случалось, — сказала Эбби, когда к ней в палату зашел невролог.       — Все бывает в первый раз.       — Не все.       — Например?       — Я до сих пор не ела оливок.       — Никогда не поздно начать, миссис Митчелл.       Результаты анализов в итоге показали, что начинать теперь все же поздновато.       — У вас болезнь Альцгеймера.       — Но ведь у нас в семье никто…       — Болезнь развивается в достаточно позднем возрасте. А поскольку в вашей семье долгожителей не так уж и…       — Мне пятьдесят девять.       — Прием некоторых лекарств мог ускорить процесс…       — Твою мать… — процедила Эбби.       — Или по линии отца или матери были случаи заболевания. Тогда это наследственное.       — Нет. Нет-нет. Отец здоров, как конь… Мама — давно уже разбилась на машине.       — А какова была причина аварии?       — Мне сказали, что она уснула за рулем.       — А вы, насколько я помню, просто забыли, где находится педаль тормоза.       — Верно.       — Не исключено, что…       — Я проконсультируюсь с другим специалистом.       — Я просто предполагаю.       — Я проконсультируюсь с другим специалистом. Более… опытным.       За полгода Эбби побывала на приеме у нескольких врачей и все сказали ей одно и то же: быстро прогрессирующая болезнь Альцгеймера. Возможно — дряная наследственность, возможно — куча лекарств, которые она ела, как конфеты. Черт его знает. Разницы, в общем-то, нет. Жаль только, что болезнь передалась от матери, не от отца. Но никто ведь не запрещал выдавать желаемое за действительное.       Родни у нее, как таковой, не было, а приходящая медсестра стоила приличных денег. Деньги были, но кто знает, может именно ей суждено стать тем самым долгожителем и побить рекорд старины Биглса.       Потому, когда она заблудилась по дороге домой из продуктового и до двери дома ее отвел полицейский, она поняла, что творится какое-то дерьмо.       На холодильнике висела напечатанная записка: номер телефона, место хранения заначки и всего три вопроса:       — Помнишь ли ты свое имя;       — Помнишь ли ты свой адрес;       — Помнишь ли ты, что за чертовщина творится вокруг;       «Если ответа на все три вопроса нет — позвони по этому номеру и назови эти данные»       Она позвонила.       Уже вечером добрая на вид девушка в костюме медсестры показала ей светлую спальню и ванную в доме престарелых. А так же общую столовую, гостиную, двор. И обещала напомнить, куда идти.       — Я все помню, — сказала она.       — Ну конечно помните, — улыбнулась медсестра.       Иногда ее забирали в больницу. Говорили, на обследование, хотя она не помнила, чтобы болела в последние годы хоть чем-то, кроме насморка.       — Да вы еще меня переживете, доктор Якугава, — сказала она, когда врач вошел в палату.       — Доктор Якугава? Простите, меня зовут доктор Клайд Хант.       — Сколько лет уже, доктор Якугава, я помню вас, когда была еще ребенком, — улыбнулась она.       — Доктор Якугава работал здесь, — поправила медсестра и подала доктору медицинскую карту. — Лет десять назад.       — Он на пенсии?       — Он умер.       — Вот как.       — От инфаркта.       — Каждому учителю — по ребенку, кардиологу — по инфаркту, а онкологу, видимо, — по раку.       — А медсестре?       — Капельницу с физраствором.       Она рассмеялась.       — Что-то не припомню, доктор Якугава, чтобы вы были таким шутником.       — Все меняется, миссис… — он на секунду снова заглянул в карту, — миссис Митчелл. Эбигейл Митчелл, — повторил он.       — Я не Эбигейл, — ответила она.       — А кто же тогда?       — Я не помню. Но точно не Эбигейл. Вы меня с кем-то перепутали. Точно вам говорю. Меня зовут иначе.       — Я все непременно уточню, — ответил доктор Якугава и начал осмотр.       — Ну и родинка у вас на шее, — сказала она и поморщилась. — Не замечала раньше.       — Да? А что с ней не так?       — Похожа на теннисный мяч.       Он рассмеялся и дотронулся до родинки подушечками пальцев.       — А я и не замечал.       — Какой-то вы… как бы сказать. Невнимательный к деталям. Для доктора-то.       Доктор Якугава пожал плечами и принялся осматривать грудную клетку.       — Помните, откуда этот шрам?       — Как же не помнить, — усмехнулась она и гордо задрала нос вверх. — В детстве сердце прооперировали.       — А потом?       — А потом… — она замешкалась. Облизала губы.       — Не спешите.       — Нет-нет, я помню. Потом, во время неудавшегося секса с одним мужчиной меня увезли в больницу со… стенокардией. Да, точно.       — Вот как, — протянул он. — А что же ваш мужчина?       — Он не был моим.       — Вы его помните?       — Вы задаете странные вопросы, доктор Якугава, — надулась она. — Конечно помню.       Он улыбнулся и сказал ей лечь обратно на кушетку.       — Всего лишь небольшая тренировка для памяти.       — Он был доктором, — сказала она.       — Как интересно.       — И менял жен, как перчатки.       — Вот как. А почему вы были с ним?       — Я была… чем-то вроде кожи.       — Кожи? — он задумчиво поднял бровь.       — Ну да. Перчатки изнашиваются. Их снимают, выбрасывают и покупают новые. А кожа — остается.       — Как интересно.       — Вы повторяетесь.       Доктор Якугава снял перчатки, выкинул их в урну и поднялся на ноги.       — Скоро к вам подойдет медсестра, чтобы взять кровь на анализ. Часам к пяти все будет готово.       — Хорошо, — кивнула она.       — Я зайду к вам позже, Эбби.       Позднее, когда все анализы уже были готовы и оказались хорошими, медсестра сказала, что ее выпишут завтра утром. А после — пришел доктор Якугава. Белого халата на нем не было.       — Рабочий день уже окончен, — сказала она.       — Вам тут передали, — он протянул ей бумажный пакет, от которого пахло сладостями.       Она приняла его и тут же развернула. Внутри лежало несколько сморщенных сухофруктов.       — Финики?       — Финики, — кивнул доктор Якугава.       — Странно, — протянула она. — Только тот мужчина покупал мне финики.       — Может, он узнал, что вы лежите у нас и решил передать вам гостинец.       — Странно, — повторила она. — Мы давно не виделись. Очень давно.       — А он вас, похоже, все еще помнит, Эбби.       По пятницам в доме престарелых играли в бридж. Она не была таким уж хорошим игроком, но всегда делала небольшие ставки. Выигрывала — не больше десяти баксов.       — Пора по комнатам, — сказал медбрат, которого она раньше здесь еще не видела.       Она поправила очки, сощурилась и прижала карты к груди.       — Вы что, новенький?       — Да, — ответил он.       Медсестра, которая помогала встать с кресла женщине, живущей в соседней комнате, буркнула:       — Такую работу променял на должность простого медбрата. Кардиолог в центральном госпитале Хот-Спрингс — медбрат в доме престарелых.       Он улыбнулся и подал ей руку.       — Пришлось уволиться. Хочу проводить больше времени с теми, кого люблю.       — И неужели у медбрата с ночными сменами времени для семьи куда больше, чем у кардиолога?       — Не поверишь — но да.       Медсестра хохотнула и скрылась за дверью гостиной.       — Идемте, миссис Митчелл. Я провожу вас.       — Ладно, — ответила она.       Уже в комнате он помог ей лечь на кровать и поинтересовался, все ли в порядке. Она сощурилась — в тусклом свете светильника лицо разглядеть удавалось с трудом.       — Я вас, кажется, где-то видела.       — Вероятно.       — Не помните, где?       — Вы случаем не бывали в Италии?       — Когда была очень маленькой, — сказала она.       — Я родился и вырос там. Может, мы видели друг друга, когда были детьми.       — Может. Как тесен мир.       — Вы правы, Эбби. Очень тесен.       Наутро она обнаружила на прикроватном столике сахарного петушка, завернутого в белую кружевную салфетку. Ну кто умудрился оставить в ее комнате детские сладости?