Кaien

      Материал       В этот раз материал негодный: слабый, столь далекий от совершенства, что вызывает даже не отвращение – жалость и брезгливость. Пустая душа, мелкие стремления, пресная оболочка.       Глупые глянцевые глаза. Рыжие ломкие волосы без изюминки. Кожа в сеточке крупных пор.       Что, как не столь изысканное несовершенство, может стать вызовом подлинному творцу и мастеру?       Девочка боится. Боится неумолимого дыхания смерти, звенящего, словно хестиаровый нетающий лед. Ее отчаянье пахнет кровью и нублийским ароматным воском. От ужаса и холода, неумолимо следующего за черной рукой, она дрожит и хрустально поет, как облако стеклянных мотыльков.       У нее тонкие запястья, аккуратные ладошки с мягкими пальчиками – ее единственная гордость. Черные руки украшают прочее несовершенство душащим горло дорогим ожерельем и прекрасным платьем из паучьего шелка; гладят заготовку по голове.       Они сотворят из нее нечто прекрасное.       Инструменты       На столе хищно блестят ножи – настолько острые, что способны перерезать камень. Их лезвия истончаются, подобно утреннему туману, и превращаются в невидимый ореол – убийственно-прекрасный и столь же чистый, совершенный, как свет звезды.       Черные руки гладят изящные рукояти, ласково проводят кончиками пальцев в миллиметрах от затаившихся демонов, заключенных в металле, нащупывают тонкую хрупкую нить, что связывает их – оружие и хозяина. Загнутые, как когти, инструменты скульптора тянутся за прикосновением, уподобляясь верным псам. Они предвкушающее скалятся, ждут, что их вот-вот пустят в дело.       У скульптора хестиаровые черные руки. Они тоже – его инструмент. Самый совершенный из всех.       Творение       У воздуха сладкий привкус железа, слез и восторга.       Тело – податливый материал.       Свет играет на рубиновых ручейках, замерзших во льду, и на обагренном кровью хестиаре. Сотни радужных огоньков, отражаясь от острого металла, пляшут во тьме.       Пустые глаза теперь красивые – голубые, многогранные, как лазурные онилиатовые кристаллы во впаянном в плоть ожерелье. На бесцветном сияющем лице – улыбка умиротворения.       Скульптор насвистывает что-то, довольный тем, что выходит из-под его рук.       Девочка стонет. Девочка плачет. Кровавые слезы стекают по ее щекам. Скульптор утешающе воркует, стирая их с хрупкого фарфора, заменившего непрочную, полную изъянов кожу. Еще рано. Еще не все детали встали на свое место на ее новом лице.       Заплакать ей нужно будет позже. Чтобы завершить картину. Тогда она станет одним из его шедевров.       Последние детали       Девочка теперь гораздо ближе к совершенству.       Скульптор вытирает блестящие от крови и хестиарового жидкого льда черные руки, любуясь своей работой.       В его лихорадочном разуме, полном рассыпающихся на золотую пыль белых замков из песка и снега, сотворенных и уничтоженных силой безумной гениальности, воспаленного воображения, чужого гедонистического греха, милая девочка, плохой материал, взлетает на алых крыльях к пустым небесам. Становится одной из его личных звезд. Маленькой сияющей хранительницей красоты в этом жестоком, уродливом мире. Его личным красным Ангелом Бессмертной Красоты.       Черные руки касаются кровавых слез, затем застывших в ледяном плену рыжих волос, вкладывают хестиаровое копье в воздетые руки.       Она летит.       Она завершена.       Она готова предстать перед публикой.       Благо, ожидаемый гость уже на пороге.       Скульптор отступает в тень, ловко взбирается по стене и замирает, готовый встретить критика. В его руках нет оружия. Нет инструментов. Время не пришло.       Да и негоже убивать столь желанного зрителя, единственного, кому предназначена новорожденная картина.