Кровь и Гатс

Потом Каска вспоминала: Гатс не понравился ей с первого взгляда. В нем, почти мальчишке, зарубившем Серого Рыцаря Базусо, сошлось воедино все, что она ненавидела: презрение к жизни, своей и чужой, безразличие к итогу битвы — убийство ради убийства, вот чем это было на самом деле; безумие. А Гриффит смотрел так, будто видел что-то необычное, холодно и молча, с выражением, которое Каска не замечала у него прежде. Появилось нехорошее предчувствие. Стиснув зубы, Каска отогнала его. Это же Гриффит. Он не допустит, чтобы что-то плохое случилось. Ястребы выполнили работу, для которой их наняли: вместо трех дней осада крепости длилась три месяца, а очередная знатная бездарь была доставлена в безопасное место. Самое время отступать, и ни при чем парень, только волей случая не оставшийся с расколотой башкой. Какое им вообще до него дело? Гриффит так не считал. *** Разум — черная пропасть. Ворота в другой мир, боль, пронзительная, такая, что хочется сдаться, сломаться, как перо в пальцах, как сломалась сабля под ударом; но вы связаны, ты знаешь. Пока он жив — ты не умрешь. Проклятие или благословение, или судьба, в которую ты больше не веришь, которая не имеет значения, нет смысла, ни в чем, и разум — пропасть, бездонная, ты хотел бы не думать, но думаешь. Вспоминаешь. Ты перебираешь мгновения одно за другим; ты видишь их — поворотные моменты. Глаза нужны тебе, чтобы видеть; чтобы мучиться. Для этого же тебе оставлен разум — себе на горе ты слишком цепляешься за жизнь, инстинктивно, по привычке. Гатс — вот кто умел выживать. Ты не умеешь. Здесь, в Тысячелетней башне, память — худший мучитель, но только благодаря памяти ты остаешься в живых. Четыре года назад Гатс сказал тем, на чьей стороне сражался: «Срок моего контракта истекает сегодня. А у вас боев в ближайшее время не предвидится». Потом он добавил: «Убери руки!» и «Не трогай меня!», и выражение его лица тогда сказало тебе все, о чем ты хотел узнать. Одного ты предугадать не мог: три года спустя он ответит тебе точно так же. *** — Делай что хочешь, — сказал Гриффит. Он лежал на сочно-зеленой траве, прикрыв глаза и забросив руки за голову. Каска украдкой наблюдала за ним. Иногда ей казалось, что на самом деле Гриффита не существует. Она придумала его себе сама, и Ястребов придумала; это она лежит на траве, вот как Гриффит сейчас, а над ней нависает перекошенная похотью рожа человека, взявшего ее «в услужение». Она лежит и терпит, прикрыв глаза, и бежит в выдуманный мир, где есть солнце, не заслоненное тенью. Иногда Каска видела сны об этом — и просыпалась в слезах. Но с каждым годом все реже. — Отлично, — кривая ухмылка Коркуса вызывала желание проредить ему зубы. В прошлом разбойник, он и сейчас не отказывался от легкой поживы. Однажды это могло выйти им боком. Они уже достаточно известны; «Костлявая кума на поле брани» — так среди наемников называли Банду Ястребов. Если пойдут слухи об их неблагонадежности... Хотя на серьезный проступок, например, ограбление нанимателя, Коркус не осмелился бы. Он был чересчур труслив для убийств, за которые потом придется отвечать. Парень, получивший награду за голову Базусо, трусостью не отличался. Нерешительностью — тоже. Коркус не видел тот бой, он не мог понять. Коркус бы никогда не решился идти за чужой наградой, не получив разрешение у Гриффита. «Делай что хочешь», — сказал Гриффит. На ошибках учатся. — Чего лыбишься, Каска?! — Коркусу не пришлось по нраву ее хмыканье. — Вряд ли ты сможешь убить его. После она не раз думала, зачем попыталась остановить Коркуса; отчасти потому же, почему обратился к Гриффиту Джудо — миротворец, так про себя называла его Каска. Джудо ни на кого не держал зла, не стремился к богатству — вообще ни к чему не стремился. Он знал и умел больше многих, но в разговорах ухитрялся оставаться незаметным, вмешиваясь только когда дело доходило до стычек между товарищами. Или — недавними врагами. — Может, остановишь его, Гриффит? — спросил Джудо как бы между прочим. Конечно, он был прав; хотя в недавней осаде они сражались на той же стороне, что и Базусо, наемники — не рыцари и не мстят за временных союзников. А вознаграждение за голову Базусо не стоило того, чтобы потерять свою. Была еще одна причина, по которой Каска хотела, чтобы Гриффит остановил Коркуса. Она сумела облечь эту причину в слова только через три года, на следующий день после встречи с Бессмертным Зоддом, когда сердце терзала лютая, невыносимая боль, а в ушах звучали те самые слова Гриффита, на этот раз обращенные не к Коркусу, да и произносимые при иных совершенно обстоятельствах: «Делай что хочешь». Каска не желала, чтобы кто-либо из Банды Ястребов связывался с сумасшедшим убийцей Базусо. *** Стены твоей темницы сырые и холодны, как смерть; это ты увидел в нем тогда, при первой встрече — смерть. Потому ты захотел его: он ходил по краю и все еще был жив. Если бы ты мог вернуться в прошлое, к первому поворотному моменту — ты бы поступил иначе? Он был нужен тебе — не Ястребам, тебе лично; лежа с закрытыми глазами и чувствуя солнце на своем лице, ты старался не спешить. Не показать. Ты считал про себя: раз... два... три. Выжидал, когда придет время вмешаться. Коркус побежден; послать на помощь Каску, рискнуть ею — она второй мечник после тебя, но он сильнее. Должен быть сильнее. Неспешно приладить до времени снятые доспехи, прийти Каске на помощь, бросить копье, чтобы вонзилось в землю между ее расставленных ног — «мое». Ты бы метнул копье так, чтобы оградить его, не ее, но было слишком рано. Вместо этого ты предложил ему опустить меч, уже зная, каким будет ответ, отбил удар и не глядя погрузил клинок в его тело. Ты знал, что не промахнешься, и не сказать, будто ничего не чувствовал тогда, верно? Когда он, окровавленный, поднялся, опираясь на меч, тебе захотелось ранить его снова и снова, наплевав на целесообразность. Ты бы залечивал его раны только для того, чтобы нанести новые, проникал бы под кожу, раскрывая изнутри, изучая, любуясь, наслаждаясь; ты подавил это желание, как большинство сиюминутных прихотей, которые могли навредить. У того, что ты захотел его для Ястребов, было оправдание; у этого — нет, пусть теперь ты и знаешь достаточно, чтобы не обманывать себя. Твой палач — он ведь поступает точно так же. Ожоги от кипятка и раскаленного металла, содранные участки кожи, перерезанные сухожилия — все это ты хотел сделать с Гатсом, верно? Следовало сделать раньше — пока он не ушел от тебя. *** Гриффит спас ей жизнь. В этот раз все было не так, как несколько лет назад — он не давал Каске меч, меч уже был у нее, только она не могла победить, и Гриффит взял на себя ее противника. Лежа на траве, она думала: то же самое, повторяется из раза в раз, со мной что-то не так, если снова и снова становлюсь жертвой; она думала: сейчас мне не пришлось бы лежать и терпеть, как тогда, этот убил бы меня быстро, тем и хороши безумцы, такие, как он: убийство ради убийства. Она должна была жить. Гриффит нуждался в ней, но сейчас она не могла для него ничего сделать. Кроме предупреждения: — Осторожно! Он очень опасен! Слишком опасен для Гриффита? Гриффит сильнее, намного, правда, он не безумен, но ведь при равном или даже превосходящем мастерстве это преимущество. Гриффит смотрел на убийцу Базусо так, будто долго искал именно его — и, наконец, нашел. Ни до, ни после Каска не увидит у него похожего взгляда; так Гриффит будет смотреть только на Гатса. Будет придумывать причины, чтобы видеться с рядовым поначалу наемником чаще; будет сохранять вокруг себя ореол загадочности и делиться самыми сокровенными мыслями, проверяя на доверие, прививая свое мировоззрение, незаметно; будет общаться с уважением и обходительностью, как заправский соблазнитель, и почему «как» — вот только обычно Гриффит не пытается понравиться тем, кто ниже его, у кого нет ни гроша за душой. Гатс станет его бессменным героем, человеком, чьим мнением Гриффит считает нужным интересоваться, кому может рассказать больше, чем остальным, и просветить: «ты знаешь, они — нет»; с кем может дурачиться, как ребенок. Но это все было впереди. А тогда Гриффит смотрел, будто завороженный — нанося смертоносной точности удар, и потом, когда велел Каске отойти; смотрел, как убийца Базусо истекает кровью и не сдается, пока есть хоть крупица силы. Убийца Базусо, несостоявшаяся жертва ограбления, жертва... *** Дети взрослеют, думаешь ты. Может, не все: кто-то отказывается принимать ответственность до конца жизни, прячась за свою несамостоятельность, укрываясь в ней, будто улитка в раковине. Панцири таких улиток легко разбить камнем и вытащить наружу подрагивающее желеобразное тело. В детстве ты нередко ел улиток — твой город был в низине, рядом протекала река, и в жару вода начинала цвести. Ты вытаскивал улиток из воды, разбивал панцири... В твоей темнице сыро, но улиток здесь нет. Ни одной. Кого ты в этом хочешь убедить? Это же ты — улитка, а маска, сменившая шлем, служит тебе панцирем, в нем пытается скрыться твой разум — и не может. Такого ограничителя недостаточно, он слишком большой, разум, похожий на бездну; ты бы хотел закричать, ты кричишь — и содрогаешься, когда в собственных воплях тебе мерещится чужое имя. Гатс не был улиткой в раковине. Не был он и зеркальной гладью воды; такие, как он, взрослеют рано. Они не боятся и не прячутся, не просчитывают ходы наперед, не идут на цыпочках — всегда становятся на полную ступню. Интересно, смог бы ты сейчас встать? На тебе больше нет цепей — они не нужны. Если очень попытаться... Разум — черная пропасть. Ты можешь вспомнить все до мельчайших подробностей — его слова, интонации, жесты, выражение его лица; собственные действия будто подернуты лихорадочной дымкой, тебя ведет желание, не расчет, хотя ты пытаешься скрыть это, подменить настоящее осознанным, насквозь фальшивым. Тогда ты ранил его в первый раз; через несколько дней протянул ему яблоко, красное, как... *** — Черный... ублюдок, — слабый голос был похож на хрип. Каска сначала подумала, что ей мерещится, а потом почувствовала, как дернулся уголок рта. Верхняя губа была готова приподняться в оскале: отвратительное, унизительное поручение, обними смерть, Каска, раздели постель с безумием. Сейчас убийца Базусо выглядел иначе. Он бредил и сжимал зубы во сне, бормоча слова, которые Каска не могла разобрать, и был совершенно беззащитен. Собственное тело казалось Каске сухим и горячим. А его кожа была холодной и липкой от пота — плохо, очень, Каска знала, что так бывает, и тихонько вздохнула. Гриффит спас ей жизнь — не в первый раз. Дыхание парня, чуть не убившего ее, срывалось, ему было тяжело; может, он умрет. Нет. Она не смогла убить его, а значит, он должен выжить — это поручение Гриффита. Каска прижалась к чужому телу плотнее, не испытывая прежнего отвращения, и подумала: только так. Спать с мужчинами — только так, ни один из них не прижмет меня к траве, чтобы нависнуть сверху, я приду сама и уйду, не отдав ничего; никому, кроме Гриффита. Гриффит не захочет, чтобы она приходила. Это Каска прекрасно знала. — Не тро... не трогай меня, — короткие ресницы вздрогнули; Каска не двинулась с места. Чужой взгляд, затуманенный болью, ее не волновал. — Черный у... Он замолчал. Каска лежала, обнимала его, склонив голову ему на плечо: да, ее кожа была темной, деревня на границе, кушанская кровь, но ему-то какое дело, у него — свои демоны. Ей необязательно знать, какие, правда? Этого Гриффит ей не поручал. Согреть тело, не душу или о чем еще говорит церковь. Напрягшиеся было мышцы под ее руками расслабились: снова провалился в сон. На этот раз — крепкий, без кошмаров. *** Доверие — хрупкая штука. Оно устанавливается после пережитого вместе страшного, мучительного; люди пересматривают свое отношение к другим точно как лекарь ломает заново неправильно сросшиеся кости и накладывает шину — снова боль, еще больше боли, зато теперь будет правильно. По-настоящему. Изучить медицину проще, чем разобраться в человеческих отношениях, сейчас, когда твой разум напоминает бездну, ты осознаешь это с очевидностью беспощадного. В каждом человеке — бездна, расселина, никогда не знаешь, что может явиться оттуда. Поэтому верить нельзя. Никому. Ты и не верил. Ты думал, будто видишь все, путая с тем, что тебе хотелось видеть. Гатс шел по краю своей расселины, рискуя сорваться — это восхищало. Если бы, разобрав тело, можно было приблизиться к его бездне, ты бы наплевал на остальное. Условности значат невероятно много, только пока на тебя смотрят. Ты привык, что — смотрят, оборачиваются с восторгом в глазах, пытаются присвоить; ты привык к своему телу, к своей красоте, научился жить с ней и даже использовать в собственных целях. Тело было средством, тело — ты был уверен — не могло затронуть душу. После первого разлома ты взял под жесткий контроль эту сторону своей жизни; ты хотел его не телом. Человек — прежде всего душа, так ты себя убеждал. Никто и ничто не возьмет над тобой власть, это не привязанность, тело ничего не значит. Цепей нет, но ты больше не можешь подняться. Взглянул бы кто-то на тебя с тем восторгом, что раньше? После ожогов, и ободранной кое-где с лица кожи, всего, чему ты тут подвергся, — взглянул бы? Легко говорить о незначительности тела, когда оно у тебя есть — здоровое, привлекательное, и о духовной стороне отношений говорить легко, пока не появляется физическая и не ломает тебя, так, что перестаешь различать, где душа, а где тело. Эта боль — чем ты ее испытываешь? Ты все чаще вспоминаешь, вспоминаешь, чтобы забыть, разум, полный беспорядочных обрывков, иногда ты даже забываешь свое имя, но его помнишь всегда. Бывает, что переломанные кости не срастаются. *** — Если он присоединится к нам, мы станем сильнее, — предположил Рикерт. На этот раз Каска полностью разделяла чувства Коркуса — ей самой захотелось вышибить арбалет у Рикерта из рук. Хотя бить Рикерта было не за что — он же не этот... Гатс, так он назвался, когда Гриффит спросил его имя. Будто бы мог не назваться, будто кто-то может не подчиниться, когда Гриффит смотрит. Гатс такой же, как все, ничего выдающегося, и вот: сначала греть его, потом еще и защищать от Коркуса, с которым хочется согласиться больше, чем когда-либо. Конечно, у Гриффита есть цель, это все не просто так, не просто. Несколько лет назад он бросил Каске меч, чтобы она могла убить несостоявшегося насильника, а затем укутал ее в свой плащ. Гриффит не хотел, чтобы она присоединялась к Банде Ястребов. Гриффит не стал бы рисковать своими людьми, рисковать собой, лишь бы заполучить... Чушь. Это все Коркус виноват. А Гриффит спас ее, как спасал всегда. Спас, чтобы она нянчилась с хмурым парнем, в котором нет ровным счетом ничего особенного. — Он же Дана убил! — напомнил Коркус. — И Эррла покалечил. Таким, как он, нельзя доверять! Верно, Пиппин? Но Гриффит доверяет. Гриффит повернулся к Гатсу спиной, чтобы отвести его туда, где их не увидят. Еще и меч дал. Гриффит силен, нет никого лучше его, Каска знала. Гриффит справится. Она пойдет за ними не потому, что Гриффиту что-то угрожает. Она должна узнать, почему Гриффит оставил Гатса в живых. *** Разум тебя подводит. Он стал слишком большим, чтобы хоть что-то в нем оставалось огражденным. Пределов нет, нет рамок; здесь, в Тысячелетней башне, ты потерял все. Здесь ты стал всесилен. Ты видишь его каждый день, чаще, чем палача. О палаче ты нередко забываешь вовсе, Гатса помнишь всегда; порой тебе кажется — ты знаешь, чем объясняется твоя неподвижность, и это не перерезанные сухожилия, вовсе нет. Какой-то части тебя больше не существует. Того, что осталось, слишком мало, чтобы жить — это Гатс умел выживать, что бы с ним ни приключилось. Ты когда-то был сильнее, тебя любили больше, но цепляться за жизнь так, как он, не умел, несмотря на силу воли. Где она теперь, твоя сила воли? Ты теряешь себя осколок за осколком, сбрасываешь кожу, но ты — не змея, в этом вся беда. Ты видишь его каждый день; с каждым днем становится все меньше тебя и больше — его, потому что ты кормишь его собственной плотью. Ты раздираешь себя ногтями, удлинившимися и окрепшими — они больше похожи на когти крупной хищной птицы или на крюки, которыми тебе в Тысячелетней башне проткнули ладони; плоть поддается, но для того, чтобы вырывать куски мяса, приходится прикладывать усилия, а это сложно, ведь с каждым днем ты все слабее. Ты собираешь неподатливые, твердые (но не очень) куски в сложенные руки, перебираешь пальцами, пересчитываешь, стараясь не сжимать слишком сильно, чтобы не раздавить, не превратить в кровавое месиво. Так будет неаппетитно, а крови и без того с избытком; почему ты не теряешь сознание? Не теряешь созна... Ты улыбаешься, потому что не можешь иначе: это светло, и легко, и правильно, только так можно жить, только так — иметь на что-то право; ты сам — светлый, это почти полет, эйфория, преддверие высшего наслаждения. Ты улыбаешься Гатсу — ему всегда легко улыбаться, — и протягиваешь куски плоти в сложенных ладонях, как воду. Это больше, чем помочь напиться умирающему от жажды; священнодействие, часть ритуала, приобщение к божественному. Можно было сделать легче, так, чтобы не испытывать боли, ты знаешь, как делают другие. Ты не боишься боли; существование — боль без возможности разделить ее, ты делишь с другими только ложь и чужие смерти, со всеми, кроме него. Сырое мясо плохо поддается человеческим зубам, но его зубы когда-то остановили твой клинок, да и сил на то, чтобы выдрать большие куски, у тебя не было, поэтому он справляется быстро, а потом в руке будто жидкий огонь вспыхивает — не наевшись, он отгрызает тебе пальцы. Ты слышишь, как хрустят кости под его зубами; из обрубков хлещет кровь. Эту боль невозможно терпеть, даже кричать невозможно, перед глазами темнеет, улыбка застывает на губах, изо рта течет слюна — день за днем вы становитесь одним целым, как ты и хотел. День за днем ты исчезаешь — слишком много твоей плоти досталось Гатсу, его голод чересчур велик, и ты счастлив утолить этот голод. Ты не исчезнешь так быстро, и, даже потеряв тело, останешься; ты не умрешь, пока он жив, потому что теперь живешь в нем. Ты — паразит. Глаза распахиваются шире, и нет же — вот оно, твое тело, пальцы на месте, ты можешь шевелить ими, хотя кожа и правда — обожжена, ободрана, кое-где с мясом, ты чувствуешь пятна боли, рассыпанные по телу, как ядовитые цветы, они прорастают, даже там, где нет ран. Ты знаешь, что нет — раны не всюду, палач не позволяет тебе умереть раньше времени. Некоторые участки кожи болезненно пульсируют — там дело обстоит хуже всего, ты можешь представить раны, покрытые желтоватой коркой засохшего гноя. Страшнее нет ничего — тело начинает гнить, чернеть, разлагаться заживо, кожа слезает, как кожура с яблока, как шкура со змеи; нет, ты не меняешь кожу. Ты обдираешь ее — сам? При помощи палача? Трудно думать; когда сознание похоже на бездну, в нем не за что зацепиться, так легко потеряться, выскользнуть, если от тебя остались одни осколки. Осколки воспоминаний: поворотные моменты. Если бы ты не подготовил Гатсу теплую встречу на дороге. Если бы не сразился за право обладать им; если бы проиграл. Если бы не отказался от мечты. Кто-то из вас должен был поглотить другого, это было предрешено с первой встречи; ты знаешь, что не мог поступить иначе. Любой из вас сможет стать цельным лишь после смерти другого. После смерти одного из вас вы оба будете жить вечно, в одном теле; люди изменяют друг друга, ты знал, но не позволял никому изменить тебя. Это была твоя мечта: обладать правом не изменяться. Теперь она корчится, как ты, и никак не умирает — ты по-прежнему не можешь измениться, ты можешь только исчезнуть. Кусок за куском. С улыбкой, потому что так — правильно, если он — правильно, потому что это единственная форма близости, которую ты готов принять. Места на твоей коже — островки боли; может, ты содрал кожу и не ногтями. Ведь ногти вырваны, их нет, значит, было что-то еще. Кожа с твоего лица, должно быть, пришлась Гатсу по вкусу, ее пришлось долго жевать, у тебя совсем не такие острые зубы, палач сказал... Он не тронул твои пальцы — их бы ты не смог прожевать. Пока Гатс там, далеко, пока он живет, пока дышит, — ты остаешься паразитом. *** Когда Гриффит сказал «Я хочу тебя, Гатс», Каска подумала, что ослышалась. Поступить так — не в духе Гриффита, никому, никогда, она не помнила. Потом Гриффит начал говорить и говорил достаточно долго, про «смерть тебя не страшит», что-то еще, бред-чушь-бред, он же не всерьез, сердце билось все быстрее, а когда он сказал: «Ты мне нравишься» и во второй раз повторил свое «хочу», — Каска поняла, что не дышит. Она все видела, все знала — Гриффит не замечал других женщин, кроме нее, это придавало ей веры в себя. На мужчин, если уж на то пошло, Гриффит тоже не обращал внимания, кроме... После случая с тем дворянином Гриффит стоял по пояс в воде и раздирал плечи ногтями, оставляя кровоточащие борозды в плоти — Каска обняла его, только тогда он остановился. Ему было противно, такие отношения — не для него, омерзительно, так же, как ей с насильником, пожелавшим взять ее в услужение, Гриффит показал, что нужно делать, у него, наверное, был похожий опыт, гораздо раньше — он ведь красивый, очень, будто неземной, но нельзя думать об этом. Гриффит — не для нее, Каска знала; и не для тех, кто хочет убивать и насиловать, пожирать других заживо. Это — просто способ получить нужное, Гриффит сам сказал. Никаких чувств, никаких потребностей с его стороны, а Каска — кто знает Гриффита лучше, чем Каска? Кто ближе к нему, кто чаще бывает рядом с ним, кого он берет за плечи, утешая? Миротворец Джудо смотрит так, что сразу ясно: считает ее и Гриффита парой, настоящей или возможной в будущем; а что телесных отношений не будет никогда — это не страшно, она ведь решила. Каска всегда гордилась, когда на них смотрели: да, ее место рядом с Гриффитом, она может осуществить его мечту, стать частью этой мечты, его частью, дополнением, последним камнем в построенной им стене, высшая честь. Если бы она была камнем, то вздыхала бы каждый раз, когда он наступал бы на нее, поднимаясь или спускаясь по возведенной лестнице. Ее бы устроил такой порядок вещей, молчаливое соглашение, которое они заключили с Гриффитом; но, если он будет подниматься вместе с кем-то, и она станет камнем для них обоих, если ей придется согревать своим телом человека, которому Гриффит будет повторять, вслух и про себя, словами и действиями: «Ты мне нравишься»... Каска не могла дышать. Она не раз слышала выражение «сердце остановилось» и раньше всегда фыркала: будто такое бывает. Сердце на ровном месте не останавливается, нужна причина размером с хорошую рану или болячку; может, это и есть рана? Отсутствие опоры. Она стояла за деревом и пыталась вдохнуть, пыталась вдохнуть — и не могла. А потом Гатс произнес «Нет», сначала тихо, будто не решался отказать слету, будто это казалось ему невежливым. Будто такой, как он, мог вообще что-то знать о вежливости! Он повторил «Нет», держась за недавнюю рану, — и Каска задышала, сердце снова забилось, только в другом ритме: что-то изменилось. Гатс говорил еще, но она не слышала: кровь в ушах стучала слишком громко. А вот Гриффит слышал все. — Я не против решать вопросы силой, — отозвался он, обнажив клинок; стой, подумала Каска. Не нужно, тебе самому будет хуже, ты же понял, это «нет»: не «я подумаю», не «мы поговорим об этом завтра», не «только на время». «Нет», безоговорочное: Гатс лучше, чем можно решить. Гатс опасен, даже раненый, не надо было давать ему оружие, ну зачем?! — Гриффит! — Не вмешивайся, Каска. — Но... — Я всегда получаю то, что хочу. Хорошо, подумала Каска. Получай то, что хочешь, топчи меня и разрешай топтать ему, пусть, ладно! Только бы он не ранил тебя, только бы согласился, как ты можешь хотеть — такого, но он хороший воин, это правда, Рикерт говорил, он пригодится Ястребам, в этом все дело, только бы не ранил, Гриффит, Грифф... Гриффит, конечно, был лучше. Это он ранил Гатса, не наоборот. Гриффит побеждал, но Гатс не сдавался, и это было страшно — он был страшен, как треск ненадежного льда под ногами; Каска ничего не могла сделать. Беспомощная — в который раз, а еще обвиняла тех, кто был ее слабее, вторая в Банде Ястребов после Гриффита, это не шутки. Каска не позволила Коркусу вмешаться. Гриффиту, несмотря на нечестные приемы противника, помощь не требовалась — он победил, встав на меч Гатса, это было ясно каждому, и «ты нравишься мне все больше и больше» можно было пропустить мимо ушей, ведь все хорошо, так, как должно быть. И тут Гатс перехватил саблю Гриффита зубами и сбросил его с лезвия. Они покатились по склону вниз: Гатс бил, Гриффит пытался защищаться. Вот оно, безумие, ему не нужны слова; Каска не успела толком испугаться, а все уже было кончено — Гриффит прижимал Гатса к земле и требовал сдаться, иначе вывихнет тому руку. Хруст выбитого сустава не принес Каске облегчения: Гриффит победил, иначе и быть не могло, но потом он отстранил Коркуса и взял лицо Гатса в ладони, будто собирался поцеловать. — Теперь ты принадлежишь мне, — сказал Гриффит. И Каска поняла: пока Гатс жив, ее мечта не осуществится.