Кровь и Гатс

Не сказать, чтобы Джудо нравился Гриффит. В Гриффите было слишком много того, о чем Джудо предпочитал не знать, не задумываться: все у власти стоящие по-своему плохи, а Гриффит, во всяком случае, руководствуется благими целями. По нему это видно — иначе не сумел бы улыбаться так беспечно, был бы напряженным и темным, как высокопоставленные интриганы, опасающиеся выпустить бразды правления из рук. Может, дело в возрасте. Интриганы, которых знал Джудо до Гриффита, были престарелыми или, во всяком случае, зрелыми. Им приелась жизнь, они могли пойти на все, лишь бы снова почувствовать ее вкус, они полагались на то, что считали своим правом, своей собственностью. Гриффит поступал по-другому: ему полагаться было не на что, он добивался всего сам и уже потому заслуживал уважения. Люди из Банды Ястребов отличались от других наемников, как драгоценный камень от дешевой подделки: вроде бы все то же самое, только иначе играют лучи солнца в сердцевине, и не так легко сломать, как кажется на первый взгляд. Джудо нравился не Гриффит — то, что он создавал, то, что притягивал, те люди, которые вокруг него собирались. Все они были голодными, как сам Гриффит, хотели чего-то добиться, еще не сдались, не признали дерьмовость жизни несмотря на творящиеся вокруг ужасы; особенность молодости? Джудо так не думал, во всяком случае, физический возраст тут был ни при чем. — Какой он, этот ваш Гриффит? — спросил Гатс после своего первого боя. Джудо ответил: — Не знаю. Гатс был готов прийти в ярость, тогда Джудо пустился в объяснения: — Когда тебе кажется, будто он знает все на свете, он вдруг начинает вести себя как мальчишка... Может поглядеть так, что кровь в жилах стынет, а через несколько секунд смеется как невинное дитя. Он то ребенок, то умудренный опытом взрослый, то ангел, то демон... С ходу не поймешь. Он не такой, как все. Порой начинает нести такую околесицу, будто порядком вина перебрал, а потом оказывается, что это все было тщательно продуманной боевой тактикой. Я не мастак в речах, но Гриффит не просто отличный воин и стратег. Он обладает уверенностью, которая нам, обычным смертным, и не снилась. — В чем? — А... во всем. Что у него на уме и каково его прошлое, мы не знаем. Важно то, что он умеет находить с людьми общий язык и легко перетягивает их на свою сторону. Он говорит людям о них их же словами... мыслями, — задумался Джудо. — Это подкупает. С Гриффитом можно было соглашаться или не соглашаться — Джудо не боготворил его, в отличие от многих других, — истина состояла в том, что Гриффит все равно поступал по-своему. И это шло Банде Ястребов на пользу — Гриффит никогда не ошибался, наделенный сверхъестественным чутьем и уверенностью в собственных силах. Трудно было поверить, что Гриффит не ошибается, когда он велел Каске согревать бессознательного Гатса своим телом, распорядился ею так, будто она — его собственность. Гриффиту Каска, возражать, конечно, не стала, самому же Гатсу и досталось от нее потом. Гатс был неплохим парнем — излишне прямолинейным, но это даже к лучшему. Сражался он тоже здорово, Рикерту жизнь спас; но кое-что, связанное с Гатсом, казалось Джудо странным. Он понимал, почему Гриффит захотел заполучить Гатса в Банду Ястребов, почему ранил, дал прийти в себя и вызвал на поединок, чтобы обеспечить его верность. Джудо понимал и причину, по которой в первой схватке Гатса за Ястребов ему было поручено прикрывать отход: он справился, и его сразу же признали, хотя чуть раньше убил одного Ястреба, а другого оставил без руки. Чего Джудо не понимал — почему в том бою Гриффит вернулся за Гатсом лично. В этом не было нужды, и вызывать Гатса к себе на следующий день, чтобы вместе у колодца обливаться водой... подтекст был слишком очевиден — Каска тоже поняла. В последние дни она выглядела куда мрачнее, чем раньше. Гриффита не волновали ее чувства; он стремился произвести впечатление на Гатса. Сделать все, чтобы тот остался, и немного больше. Победив человека в поединке, его верность не обеспечишь. Гатс был целен в своей бесцельности, он не стремился присоединиться к кому-либо, и Гриффит прошелся пальцами по его внутренним струнам, настраивая их должным образом, — не раз и не два, предупреждая попытки сопротивления. Несмотря на поединок и уговор с Гриффитом, Гатс мог уйти от Ястребов в любой момент. Он сам захотел остаться. — Может, и ты найдешь в Банде Ястребов свое место, — сказал Джудо после знакомства с Гатсом. Он понимал: желание Гриффита заполучить Гатса выходило за привычные рамки. Оно было точь-в-точь как у высокопоставленных интриганов, опасающихся выпустить бразды правления из рук. *** Это не Тысячелетняя башня. Ты открываешь глаза — и понимаешь, что больше не находишься в ней: это она — в тебе, навсегда. Разум отказывается подчиняться, ты борешься с ним, берешь его в узду; иногда получается. Чаще всего — даже с тем, что осталось от твоей силы воли. Все дело в Гатсе. Но порой борьба бесполезна, проблеск нереальности в реальности, вот как сейчас: ты думаешь, что спасся. Будто бы кто-то пожелал прийти тебе на помощь, будто смог бы прийти — человек, у которого хватило бы сил, вместо этого пожирает тебя каждый день; ты не принцесса, чтобы останавливать твою лошадь, мчащуюся не разбирая дороги, и не деревенская девчонка, подвергшаяся насилию, чтобы бросить ей меч. Ты уже знаешь: за спасение приходится расплачиваться собственной плотью и кровью. Такова цена власти над миром. О, она есть у тебя даже сейчас, эта власть, когда ты не можешь определить, где находишься — в Тысячелетней башне, где же еще? Огромная, непредставимая, власть над миром — но не над Гатсом. Власть над всеми, кроме одного — не власть вовсе. Нельзя было его отпускать. Любой ценой — удержать; а ведь ты намеренно избегал прикасаться к нему лишний раз, убеждал себя, что это ни при чем. Тебе было не впервые заниматься самообманом. Самое смешное — предложи ты, он бы наверняка не отказал, но ты считал тело несущественным, ты полагал, что душа важнее — и вот, Каска успела раньше тебя, пока твой разум становился больше; Каска не могла предложить душу, зато могла — тело, и этого хватило, с избытком, ничего другого и не нужно было, вот так. Ты сдерживался, а она нет; ты лгал, а она была откровенна. Поведи ты себя иначе... Ничего бы не изменилось. Ты же решил больше не врать себе, верно? Ничего бы не изменилось — он бы все равно ушел, а ты бы получил свой разлом, второй по счету, решающий, ведь больше тебе не оправиться, ты знаешь. Все было предрешено, цепочка выборов, длинная, бесконечная, и ты не мог поступить по-другому. Есть случаи, когда единственное, что можно сделать — это идти вперед. Но ты не всегда выбирал идти вперед, разве нет? Шаг за шагом по лестнице из живых ступеней; ты сделал шаг в сторону, когда впервые увидел Бессмертного Зодда. Ты сорвался. *** Гатс выглядел озадаченным. Днем раньше он обварился супом, зачерпывая кипящее варево из котелка, а теперь сосредоточенно разглядывал что-то красное и круглое в своей руке. Джудо присмотрелся: это было яблоко. Крупное, твердое, наверняка вкусное. — Нечасто ешь яблоки, а? — окликнул он. Гатс повернулся к нему с недоуменным видом. Будь здесь Каска, наверняка сказала бы «таращится, как баран на новые ворота». — Его надо почистить, — Джудо потянулся за ножом, — давай сюда. — Это Гриффит, — признался Гатс, не торопясь расставаться с яблоком. — Угостил? — удивился Джудо. — Я заметил, ты в еде не особенно прихотлив. Нам тоже раньше голодать приходилось... почти всем. Сейчас-то уже нет такого. У меня детство было получше, чем у многих, готов поспорить. — А? — Гатс бросил взгляд на яблоко и, больше не раздумывая, впился в него зубами. — Ага. Я отказывался есть то, что мне было не по вкусу, а чтобы спешить наесться — такого не случалось. Точно знал, что на меня хватит, не беспокоился. И наказывали меня нечасто. А потом все изменилось, — Джудо почесал подбородок. — Жизнь — странная штука. Что бы в ней ни происходило, пока у тебя есть ты — все продолжается. Когда ты теряешь себя... ну, может, в глазах других людей и лучше выглядишь. Но скорее всего, они тебя тоже отбрасывают. Как старую тряпку — больше не нужна. Бесполезный расходный материал. Себе не будешь нужен — никому не будешь. Это все чушь, что отношения строятся на поступках. Должно быть уважение к другому человеку. Если его нет, ничего не получится. — Уважение? — переспросил Гатс. — Вроде того. Каждый сам выбирает, как ему прожить жизнь, — объяснил Джудо. — Этот выбор можно одобрять или осуждать, но возможность выбора должна быть всегда. Улыбнулся, глянув в небо, на легкие перьевые облака: — Ну и намолол я тебе. Гатс хмыкнул. Выражение его лица, в начале разговора потерянное, сменилось уверенностью; кивнув, он направился к колодцу, а Джудо мысленно посетовал на свой длинный язык. Он потому и старался не влезать в чужие разговоры — тянуло на рассуждения. Впрочем, хорошо подвешенный язык был незаменим, когда случались стычки между товарищами и нужно было их помирить. Или для того, чтобы объяснить нужное новичкам, чтобы вовлечь их в компанию... Уважение к чужому «я» означает: ты сам в ответе за свои чувства к другим. Пусть даже это любовь, огромная, непредставимая — только ты за нее в ответе. Тот, кого ты любишь, ни при чем. Он ничем тебе не обязан. Вздумай Каска, к примеру, выйти замуж — Джудо и в голову не пришло бы ее отговаривать. Любишь — отпусти. Так думали не все. А еще Джудо знал: огромной, непредставимой бывает не только любовь. Ненависть.