Не ходи по Мосту, если не умеешь

      Оказавшись в Коридоре между Мирами, я сразу успокоился. Невозможно продолжать закатывать истерику в месте, где практически перестаешь существовать. Хумгат ждал моего решения. К Франку не тянуло, в Ехо, где я так сильно напортачил, и где на меня свалятся все проблемы сразу — тоже. Я чувствовал необходимость побыть одному, как следует разобраться в своих эмоциях. Шурф… Одной мысли о друге оказалось достаточно, чтобы Хумгат принял решение за меня.       Мир Пустынных Пляжей ласково зашумел морем, обдул теплым ветром, успокаивая. Разувшись, я медленно побрел вдоль берега. Думать не хотелось, принимать решения — тем более. Может, оно все как-нибудь само рассосется? Без меня?       Шурф, судя по его поведению пять минут назад, давно все забыл. И целоваться со мной его больше не тянет. А я… С тех пор как узнал о пристрастиях эльфов и их потомков, я время от времени задумывался, как можно не видеть разницы между полами. Как это может быть все равно?       Но сейчас до меня дошло, что я сам давно не вижу границы. Не между полами, нет. Мужчины мне до сих пор не нравятся. Бр-р-р. Но вот где заканчивается Шурф и начинаюсь я — эта разница у меня давно потеряна. Прикоснуться к нему, обнять, поцеловать в щеку казалось естественным чуть ли не всегда. Я не делал этого только из уважения к своему другу. Соблюдал дистанцию. Потому что сам Шурф никогда ни словом, ни жестом, ни взглядом не давал мне понять, что в этой дистанции не нуждается. Он тоже свято ее хранил. В итоге получалось, что Джуффина, Мелифаро, даже сэра Кофу я обнимал чаще, чем любимого друга. И меня все устраивало. До сегодняшнего дня.       Я вздохнул и опустился на песок. Захотелось кинуть в море камешек, и тут же небольшая горка продолговатой разноцветной гальки появилась под рукой. Взяв один, я размахнулся и швырнул. Великолепно! Я истинный мастер этого спорта! Аж целых три метра, может, даже с половиной. Интересно, на какое расстояние смог бы закинуть Шурф?       Мысли снова вернулись к предмету моих внезапных страданий. Проблема в том, что когда он поцеловал меня двести лет назад, я почувствовал, что это правильно. Ключевое слово и ощущение для меня. Больше мне даже никаких аргументов не нужно. Целовать Шурфа — правильно. Вот и все. О том, что можно было бы сделать с Лонли-Локли еще, думать не хотелось. Отвернувшись от моря, я подставил лицо полуденному солнцу, но потом подтянул к себе колени, положил на них голову и закрыл глаза.       — Все дело в том, что ты слишком мне доверяешь, — назидательно говорит Лонли-Локли. — Это твое слабое место. Я могу сделать с тобой все что захочу, а ты даже не поймешь.       Мы лежим на берегу в Мире Пустынных Пляжей. Волосы у друга мокрые, но песок к ним каким-то чудом не липнет. Влажная после купания кожа отсвечивает на солнце разноцветными бликами. Мне уже давно хочется прикоснуться к нему и разобраться, откуда этот странный блеск: от воды, от Шурфа, или от прилипших частичек песка.       — Я тоже могу сделать с тобой все что хочу, — заявляю я и наконец исполняю свое желание, провожу рукой по его груди. Потом рассматриваю ладонь — блестит. Но на других частях моего тела никаких бликов нет.       Шурф заинтересованно наблюдает за моими исследованиями. Ждет, к каким выводам я приду.       — Я так не играю, — обиженно говорю я и утыкаюсь в его мокрый живот носом. Рассматриваю результат: на носу переливаются блики. — Но ведь это нелогично, понимаешь?       — Сам же говорил только сегодня, что не хочешь использовать логику во сне. Вот и получай теперь. — Он самодовольно усмехается. — Но ты не дал мне договорить, Макс.       — Что договорить? — Увлекшись экспериментами, я почти забыл, с чего он начал. — А! Мое безграничное доверие к тебе. И почему же это проблема?       — Ну вот представь. Допустим, я говорю тебе, что грызть ножки стульев перед завтраком — полезно.       Я хмыкнул.       — Или что теперь для дальнейшего развития в магии ты должен класть перед сном голову не на подушку, а под нее. А ты берешь и безропотно все это делаешь. Просто потому, что я так сказал.       — Ну, допустим, — начал я, но Шурф не дал мне продолжить.       — Или, скажем, я заявляю, что в Ехо между влюбленными принято обмениваться дыханием во время поцелуя…       — Это уже интереснее, — перебиваю все-таки. Перекатываюсь на него, сажусь верхом. — Хочу попробовать!       На мгновение вижу хитрющий блеск в его глазах, а потом меня накрывает знакомая волна. Счастье, сила, ощущение, что я дома, все правильно, и жить мы будем вечно. Невозможно отказаться от такого, да и нужно ли?       Краешком сознания отмечаю, что Шурф осторожно садится, не отрываясь от моих губ, прижимает к себе крепче, встает, подхватывает под ягодицы... Дальше все внешние ощущения исчезают, потому что он со стоном выдыхает мне в рот. Я забираю в себя все его дыхание без остатка, наслаждаюсь его губами, языком, выдыхаю обратно. Шурф втягивает воздух, не отрываясь и не прекращая гладить мне плечи, спину, потом зарывается рукой в мои волосы, я делаю то же самое. Снова выдыхает в меня… Так вот как это бывает, оказывается! Беспредельно на него полагаться, растворяться полностью. Я даже могу доверить ему за меня дышать. И я доверяю.       «Ну как тебе?» — Шурф внезапно решает пообщаться при помощи безмолвной речи.       «Что как?» — ворчу я. Нашел время поговорить. Лучше пусть еще раз проведет языком вот так. Да.       «Все, что вокруг».       «У меня вокруг ты, и это прекрасно. Ты всегда прекрасен. Ты это хотел услышать? Давай потом».       «Просто открой глаза, Макс».       Шурф перестает меня ласкать, но губ не отрывает и делает очередной выдох. Я вбираю в себя воздух и наконец с неохотой выполняю его просьбу.       Лучше бы я этого не делал. Вода повсюду. Прямо перед глазами проплывают пряди черных волос Шурфа с запутавшимися в них пузырьками воздуха… Дальше я уже ничего не могу разглядывать, потому что от паники перестаю соображать. Я дергаюсь, но Лонли-Локли обвивает ногами, стискивает руками — деться некуда. Я порываюсь вдохнуть — и он тут же выдает мне воздуха, не позволяя сделать глупостей. Успокаивающе гладит по плечам, спине, шее, затылку, снова начинает совершать эти божественные движения языком, и я закрываю глаза, расслабляюсь.       «Что и требовалось доказать: я затащил тебя на дно моря, а ты даже не заметил.» — В своей мысленной речи Шурф смеется.        Когда я проснулся, было все еще светло, но солнца я уже не видел. Да оно меня больше и не интересовало. Издалека, с той стороны, откуда я пришел, приближалась высокая стройная фигура в бело-голубом лоохи, освещенная закатным светом — глаз отвести невозможно. Шурф тоже разулся, и было заметно, что он старается не наступать на мои следы — в точности как и я в наш первый Обмен Ульвиара.       Остановился на почтительном расстоянии — метрах в трех, не меньше. Опустился на песок. Я вздохнул. Вот и все. Можно больше не гадать. Дистанция не только на месте, но даже увеличилась. И останутся мне только сны о несбывшемся.       Шурф внимательно посмотрел на меня, потом встал и сел напротив так, чтобы пальцы наших ног соприкасались. Находиться рядом с ним было приятно. Прикасаться — невыносимо. Мне слишком этого хотелось. Чтобы как-то контролировать мысли, я аккуратно подкопал правой ступней песок, зарылся под ногу Шурфа. Теперь контакта не было, а мы стали ближе. Идеально. Сделав такое лицо, будто умножает в уме четырехзначные числа, Шурф повторил мои действия своей правой ступней. А потом поднял на меня взгляд.       И тут мне захотелось завыть и убежать. Ведь он знает все уже двести лет. Сколько из них мы с ним знакомы? Девять? Десять? И все это время он помнил, как целовал меня, и как я ему отвечал! Ы-и-у-у-у! Не могу!       Я собрался вскочить. Шурф надавил ногой, удерживая. Сказал:       — Я ничего не знал.       Хорошо, что я не успел встать. Сейчас бы точно упал.       — Как не знал? Но ведь... — И тут до меня дошло: — Я кретин! Чертов Вершитель! Неужели одного моего желания оказалось достаточно, чтобы лишить тебя памяти! Но я же не хотел, Шурф! Я даже подумать об этом не успел!       Чувство вины набросилось как голодный зверь, собираясь душить насмерть.       — Это не ты, Макс. Несколько десятилетий я все помнил, искал тебя. Сначала время от времени, да и безумие Рыбника сильно отвлекало, а потом, когда узнал про Ритуал Призыва, я стал почти одержимым. Мне все время казалось, что ты есть в Мире, но я не могу поймать правильный момент. Вдруг именно тогда, когда я ищу тебя, ты оказываешься на Темной Стороне, а когда я совершаю ритуал там — как раз возвращаешься в мир. А еще я пробовал ночью, утром, при луне и без нее, на разных континентах. Чуть не стал снова безумным. Потом в моей жизни появилась Леди Сотофа и милосердно забрала всю память о тебе. А сегодня ночью вернула.       Я молчал. Что можно сказать на такое? «Прости, я не хотел случайно испортить тебе сто лет жизни»? А потом добавить «я больше не буду»?       — Что ты собираешься делать теперь, когда помнишь? — я не знал куда девать глаза. Видимо, сейчас все-таки придется поговорить о…       — Во-первых, извиняться.       Все мое смущение слетело. Я вытаращился на него как на ненормального. Если бы мог различать запах безумия, то еще и принюхался бы.       — Не смотри на меня так, сэр Макс! Нет, я не сошел с ума. — Он сделал паузу, а потом продолжил: — Я хочу принести тебе официальные извинения за то, что начал отчитывать вместо того чтобы протянуть руку помощи. Кроме того, я должен сказать тебе спасибо за спасение моей тени от моего же проклятия. А также за твое великодушное предложение самому стать моей тенью, если потребуется. Я рад, что не придется прибегать к этой крайности. Скорее всего, я бы не смог отказаться.       Это еще что за бред? Я не в состоянии был удивляться сильнее. В конце концов, у каждого человека есть свой предел.       — Конечно, это было сказано во сне, — невозмутимо продолжил Шурф. — Но мне показалось, что ты настроен очень серьезно.       — Даже представить страшно, что будет «во-вторых», — способность испытывать изумление покинула меня окончательно. Я готовился смириться со своей судьбой. Буду навещать Шурфа в Приюте Безумных дважды в неделю. А что, там тихо, и кормят хорошо.       — А во-вторых, я должен свалиться на тебя сверху. Дважды. В полночь. И ты должен быть раздет. И желательно, чтобы спал. Это будет справедливо.       Шурф лукаво улыбнулся, и я наконец облегченно рассмеялся. Однако длилась моя радость недолго. Он снова посерьезнел. Перемена настроения была столь резкой, что мне стало страшно. Под ложечкой заныло от нехорошего предчувствия.       — Ну, а теперь, если ты ничего не хочешь сказать, — произнес Шурф, своими холодными интонациями в голосе без наркоза разрывая мне сердце. — Позволь откланяться, — забивая гвоздь в крышку моего гроба. — К сожалению, в Иафахе осталось много дел, — приделывая крест к надгробию с надписью «надежда».       Он встал, оправил безупречно симметричные складки на своем лоохи и пошел в ту сторону, откуда появился. Красные лучи почти скрывшегося светила провожали строгую прямую спину, которая медленно удалялась от меня, все сильнее увеличивая злополучную дистанцию, походившую уже на настоящую пропасть.       Я все еще потрясенно молчал. Сердце не хотело нормально биться, дышать стало сложно. Неужели это все? Но почему? Именно теперь, когда я понял, что мне мало быть для него просто другом, пусть и самым лучшим, он просто берет и уходит?       От воспоминаний о его губах, руках, от понимания, что этого не будет больше никогда, закололо в горле, защипало глаза. Да и было ли у меня вообще хоть что-нибудь? Двести лет назад это был еще не мой друг. Не безупречное совершенное существо Шурф Лонли-Локли, а просто мальчик, похожий на него. Про сны я вообще молчу. Получается, у меня до сих пор ничего нет. И не будет. Все — иллюзия.       Ну уж нет. Я наконец отмер, почувствовал, как во мне закипает злость на себя, на Шурфа. Иафах у него, понимаешь ли! Я должен хотя бы попробовать. Пусть оттолкнет, убьет, мне уже все равно. Если придется разрушить парочку миров, в которых у него дела — что ж, значит, разрушу. Очнувшись от оцепенения, я вскочил и побежал. Он продолжал уходить, не слышал моих шагов, тогда я закричал на бегу:       — Шурф! Стой!       Он остановился сразу же, развернулся ко мне, а я, не рассчитав скорости, на всем ходу в него врезался — будто в бетонную стену на краш-тесте. Из чего сделан этот парень? Из титана? Он даже не покачнулся. Меня замутило от удара, но я взял себя в руки, а потом и его тоже взял в руки, схватился, как утопающий, и впился в его губы своими. К счастью, он не стал меня убивать, а просто ответил на поцелуй.       Это было как двести лет назад, только в сотню раз круче. Это было как во сне, но в тысячу раз ярче. Мой Шурф был невероятным. Я и раньше это знал, но только сейчас почувствовал полностью, до конца. Он всегда значил для меня больше, чем друг, чем любовник, он был весь мой мир. Хотелось дышать им, раствориться и поглотить, стать единым существом, слышать каждую его мысль, ловить каждый стон, каждое нежное слово, которое он шептал мне на ухо, задыхаясь. Шурф, у которого от страсти сбивается дыхание — самое невероятное зрелище во вселенной.       Несколько вечностей спустя, когда мы наконец оторвались друг от друга и лежали, раскинувшись, у самой кромки воды, он провел пальцем по моей щеке и сказал задумчиво:       — Я же говорил, что могу сделать с тобой что угодно, а ты не заметишь. Слишком привык мне верить.       — Что ты имеешь в виду? — я даже проснулся от таких слов, повернулся на бок, подперев голову рукой. — Ты хочешь сказать, что я мог не заметить все, что сейчас произошло? Уверяю тебя, заметил, и запомнил, и даже был почти в сознании.       Шурф засмеялся.       — Имею в виду то, что было чуть раньше.       Я нахмурился и уставился на него непонимающе.       — Прости, Макс. Но ты ведь прекрасно знаешь, что здесь нет никакой двери? Куда же я по-твоему шел? Если бы мне приспичило немедленно покинуть этот мир, достаточно было сделать один шаг… Но я прошел по берегу добрую сотню шагов, пока тебя наконец осенило, что делать. Уже думал, ты никогда не сообразишь.       Ах вот оно что. Чертов манипулятор! Как хорошо он меня знает. Я закинул на него ногу, обнял рукой, подтянул к себе поближе, уткнулся носом в плечо. Пробормотал сонно:       — Доверяю во всем, кроме одного. Поэтому предупреждаю на всякий случай, если ты сейчас сбежишь делать свои дела, к рассвету Иафах исчезнет с лица земли, и хорошо если не весь мир, чтобы тебя уж точно ничего не отвлекало.