Цветок папоротника

      Очнулся Фёдор Алексеевич в серый предрассветный час, когда воздух зыбок, а все живое затаило дыхание перед пробуждением. Оказалось, проснуться гораздо сложнее, чем вынести холод и жуть обрядовой ночи. Разлепить веки удалось Фёдору далеко не с первой попытки. Он вдохнул духоту от натопленной печи и по одному с трудом разомкнул веки. Сначала картина перед глазами двоилась и расплывалась, но вскоре срослась в единое, привычное изображение. На полу под неверным пляшущим язычком пламени догорающей, исходившей чадом лучины дремала Фаина, обняв колени. «Как Алёнушка на камне», — улыбнулся Фёдор, вспомнив гобелен со сказочным мотивом из своих покоев. Сам юноша оказался переодет, укрыт тяжёлым одеялом до подбородка, а на лбу у него лежала влажная тряпица. Перед глазами нет-нет, да мелькали дикие образы из сна, после которого только добавилось усталости. Он сел на кровати, убрал тряпку. Голова кружилась и гудела. За последний месяц это случалось так часто, что начинало входить в привычку.       Фаина совсем уснула и завалилась на бок, отчего вздрогнула и проснулась. Она взглянула на постель и, увидев протирающего глаза Фёдора, облегчённо вздохнула.        — Ну ты даёшь, — шёпотом сказала девушка. — Я слышала, бывали люди, проспавшие после обряда двое суток, но ты, Фёдор Батькович, непревзойдённая соня — четыре дня. Мы с волхвом и ворожеей уже бояться начали.       Фёдор Алексеевич поначалу решил по весёлому тону, что Фаина так шутит, но стоило ему провести рукой по лицу, как он убедился в серьёзности её слов, нащупав щетину. Он цокнул языком и спустил ноги на пол.        — Я выйду на порог подышать и привести мысли в порядок, — предупредил юноша.       За спиной он услышал ещё один вздох облегчения. Фаина провела рукой по лбу, вытирая несуществующий пот. Она не могла передать своего облегчения. Первые двое суток Фёдора колотило и лихорадило, он стонал во сне, а от его лба исходил жар как от печи. Волхв и ворожея, осмотрев юношу, предупредили Фаину, что он может и не очнуться вовсе — в таком возрасте пробуждение сил приносит слишком много страданий, продираясь сквозь устоявшееся сознание и сламливая его. Девушке было страшно, но она судорожно пыталась помочь ему хоть как-то: пытаясь сбить жар и унять дрожь, когда Фёдор снова начинал метаться во сне, гладила его по шёлковым волосам, ласково говорила ему слова успокоения. И вот затянувшийся ночной кошмар закончился. Четыре дня и четыре ночи она провела в тревоге за Фёдора и в воспоминании о собственном посвящении. Шестилетняя девочка одна в зимнем лесу в слезах убегала по кустам от пугавших её духов леса. Домой она вернулась вся исцарапанная и продрогшая до костей. После она заболела и провалялась в постели три недели. Ох, и ругалась же тогда матушка и на Фаину, и на уговорившую её дать разрешение на этот обряд бабушку, и на наставницу. С последней она не церемонилась, кляла её на чём свет стоит, а потом ещё и горшком в неё запустила.       Вышел Фёдор на крыльцо как был — босой, вдохнул свежий ветер, принесший лесные запахи. Ночь коснулась юноши. И только теперь он понял, что его чувства снова по-животному обострились. Затянутая тучками луна не мешала разглядеть соседние дома и резьбу на ставнях. Тьма ласкала глаз. Ночная мгла только слегка приглушала зрение, что позволило окунуться со всей полнотой в новые ощущения: помимо привычных, теперь присутствовало ещё какое-то чувство, которое Фёдор всё никак не мог объяснить, как ни пытался. Юноша вовсе закрыл глаза, отдаваясь новому полностью. Слышались шорохи за печкой, Фёдор Алексеевич ясно понял, что их издавали не мыши, а какое-то чудесное существо. Это нисколько его не испугало, а только обрадовало. Какое-то глубинное знание необъяснимо пьянило и переполняло, при этом принося спокойствие. Глубоко в чаще волки затянули свою печальную песню. Он словно и не жил раньше в полной мере, а теперь вернул что-то давно потерянное. Фёдор не ощущал, но чуял саму жизнь, наполняющую всё вокруг, и полнился ею сам. Кровь гулко отдавалась в висках от волнения. Захотелось выйти в упоении босому на снег и стоять, раскинув руки, пить эту чудесную ночь до капли. Новообращённый колдун открыл глаза, разглядывая соседский ставень, будто тот находился рядом. Эта ночь открыла ему дверь в новый, манящий своими тайнами мир.        — Хорошо по-настоящему чувствовать, да?       Фёдор вздрогнул, услышав вопрос. Так задумался, что не заметил, как подошла Фаина. Вернувшись в реальность, он вспомнил, что обещал написать брату, едва они доберутся до Волчицы, но совсем об этом забыл.       Девушка удержала рванувшегося было обратно в избу юношу:        — Тише, разбудишь ещё хозяина. О письме не беспокойся — я написала Алексею Алексеевичу утром после приезда. Он ответил, что в столице справляется и тебе не о чем беспокоиться.       Фёдор поблагодарил. Ведьма тихонько проскользнула в дом и вернулась с сапогами в руке. Юноша обулся, кивнув девушке.        — Скоро рассвет, — вполголоса проговорила она.        — Считай, первый в моей жизни… — ответил он самому себе, нежели ей.       Они продолжили стоять уже молча. Молодой царь подумал, как уютно было в обществе ведьмы просто молчать, приводя свои мысли в порядок. Ветерок лениво перебирал волосы. В холодном воздухе уже чувствовались свежесть и тепло приближающейся весны. Фёдор бросил взгляд на Фаину; наверняка ей не терпелось расспросить его о сне, но стоило отдать девушке должное — она этого не делала, давая сначала разобраться самому. Он заметил, как ведьма опасливо глядит в уютный мрак и вспомнил, что даже в светлую ночь обряда она наколдовала себе шарик света и всё равно тревожно жалась. Ей и правда было неспокойно: Фаина, сама того не замечая, старалась придвинуться ближе к нему. Похоже, его догадка была верной. Колдунья боится темноты — так по-детски.       С ещё одним порывом лёгкий ветер принёс на небо свет: тёмно-серое полотно зарумянилось за нестройными рядами деревьев. Фёдора Алексеевича не покидало ощущение, будто бы ему наконец развязали глаза, закрытые с рождения, подарили крылья, бывшие спрятанными всю его жизнь. К нему вернулось то, что всегда принадлежало ему.       Он понял, где он мог так чувствовать. Во сне. С детства парню снились необычайно красочные и полные сны. Иногда он просыпался с ощущением полного разочарования, что это была не его жизнь. Сейчас же его переполнял детский восторг и упоение. Фаина же поглядывала на колдуна-новичка, снисходительно приподняв уголки губ в полуулыбке.        — Смотри, не влюбись без памяти в эту ночь, — шутливо сощурилась она.       Фёдор лишь светло и искренне улыбнулся ей. Да, в такую ночь не грех и влюбиться. Хорошо живётся колдунам.        — Неужели это так прекрасно, обрести колдовские чувства? — Склонила голову девушка, заглядывая ему в лицо. — Ты просто весь светишься от счастья.       Он улыбнулся шире и спросил, сглотнув:        — А ты помнишь, каково быть простым человеком?        — Нет, — легкомысленно покачала головой Фаина, заражаясь его улыбкой, — мне было шесть — я была слишком мала, чтобы помнить что-то из жизни простого человека. Считай, я никогда и не была таковой.       Зимой зарницы не горят. Но даже такой неяркий рассвет зачаровывал новообращённого колдуна. Небо постепенно, от кромки, озарялось тусклым сиянием. Снова подул ветер. Он принёс отчётливый запах наступающей весны. И Фёдор понял, что и в его жизнь отныне пришла весна. Больше не будет как прежде. Он изменился, переродился, стал могущественнее. Теперь ему открыта дорога к новым таинственным знаниям, которые он не намерен упускать.       Прокричал петух, и деревня потихоньку начала просыпаться. Люди закопошились, зашуршали в домах. Хрустальная тишина разбилась на отдалённые шумы, стряхнув с первого утра колдуна зыбкий покров прекрасного и очаровательного. Фаина поёжилась и предложила Фёдору вернуться в избу — волхв уж точно не обрадуется пребыванию едва очнувшегося юноши на холоде и примется их журить в свойственной ему многословной манере.       Фёдор устроился на лавке всё так же укутанный в одеяло, а Фаина подкинула в печь полено, поворошила кочергой уголья. Вскоре спустился и Пимен Степанович, тихо ругаясь на меняющуюся погоду и ноющие суставы. Увидев бодрствующего юношу, он искренне улыбнулся и разразился добродушной речью, щедро сдобренной старческим ворчанием:        — Батюшки, очнулся наконец! Горе ты луковое, а не человек — так напугал старика, ох, так напугал… Весь исцарапанный, в лице ни кровинки. Как чувствуешь-то себя? Хорошо? Вот и чудно. Давно проснулся? Фаинка, что ж ты меня не разбудила? Не хотела тревожить? Эх ты, думаешь, я спать спокойно мог, когда этот всё никак не оклемается? Ну-ка, сынок, поди сюда. — Когда Фёдор к нему приблизился, выпутавшись из одеяльного кокона, волхв вгляделся ему в глаза, потрогал лоб, по-хозяйски осмотрел молодого человека, тихо бубня: — Так-так… Ну, бледноват ещё, но это ничего, пройдёт. Даже не ясно, отчего так долго провалялся, богатырь. Кружится головушка-то? Ну, это мы сейчас быстренько поправим. Травок заварим, и как новенький будешь! — Пимен Степанович ободряюще похлопал юношу по плечу.       Пока Фаина сооружала завтрак, а дед возился с отваром для него, Фёдор надел серьги, выспросив у девушки, куда она их дела. Уши привычно потяжелели. Молодой царь брился, умывался и с опаской косился на старика, гадая, не разузнал ли о нём ничего ушлый дедок, — а в том, что дедок ушлый, он не сомневался, — слишком уж пристально оглядывал его волхв. Но Пимен ничем себя не выдавал: мирно поучал себе Фаину, пока хлопотал с зельем. Фёдор не думал, что случится что-то ужасное, узнай кто его истинное происхождение, но и попасться на лжи ужасно не хотелось. Подозрения улеглись, и юноша принялся за еду.       После завтрака волхв привёл ворожею. Маланья Тимофеевна оказалась толстой женщиной средних лет с обычными серо-голубыми глазами под светлыми ресницами на строгом некрасивом, едва ли не безбровом лице. Голос же ей совершенно не подходил, был не то чтобы высоким, но недостаточно низким для её внешности, выразительностью он не отличался и всегда звучал ровно и тихо, что бы она не произносила. Женщина постаралась изобразить приветливость, когда здоровалась, и глазам Фёдора предстали несколько чёрных провалов на местах зубов. Имеющиеся зубы, к слову, не отличались здоровьем и красотой. Юноша разочаровался в Маланье. Он видел в своей жизни только трёх колдунов: Фаину, волхва и себя, но почему-то утвердился во мнении, что колдуны обязательно должны быть красивы. Приглашена ведунья была, чтобы помочь более юной ведьмочке истолковать видения Фёдора, несмотря на протесты последней.        — Спасибо, что согласилась помочь, Маланья Тимофеевна, но я ещё раз скажу, что справлюсь и сама, — не упустила возможности ещё раз возмутиться Фаина, скрестив руки на груди.        — Не вредничай, девочка, — на удивление строго одёрнул её Пимен.       Девушка тряхнула головой, фыркнула и села на лавку рядом с Фёдором Алексеевичем, волхв и деревенская колдунья — напротив. Чем было вызвано недовольство Фаины? Юная ведьма не любила, когда её недооценивали, а предложенную помощь она воспринимала именно как неуверенность в её знаниях и способностях. С детства девочка привыкла не просить помощи и со всем справляться в одиночку.       Маланья Тимофеевна, удивившая своими обычными глазами Фёдора, отодвинулась в угол, куда попадало значительно меньше неяркого зимнего света. Её глаза жутким образом тускло засветились изнутри, заставив молодого человека поёжиться       Юноша потряс кудрями и медленно выдохнул, приводя мысли в порядок. Закрыл глаза в попытке припомнить и собрать в единое целое сумбурный бессвязный сон, который он помнил весьма смутно. Несколько томительных мгновений он молчал, а затем, не размыкая век, медленно заговорил, тщательно подбирая слова и делая между словами продолжительные паузы.        — Сначало снилось что-то жуткое. Не помню что. Припоминаю только это. Тёмная комната, мало свечей. Печь, прялка, веретено, стол со скатертью, на столе рог. Душно. — Он вытер со лба испарину. — Паук в углу. Огромный. Он растёт и растёт, и я уже не вижу ничего, кроме паука. Потом снова комната. Окно раскрывается, влетает тьма пчёл. Рой скрывает прялку, а когда разлетается в стороны, там уже прядёт женщина средних лет, у неё две рыжие косы. Она по-доброму улыбается мне и что-то говорит, приветствует, но слов я не помню. Потом она что-то ещё говорит, но дальше я тоже не могу ничего вспомнить.        — Мокошь! — чересчур громко выкрикнула Фаина. Она едва дождалась, когда Фёдор договорит, чтобы своей догадкой опередить Маланью и с вызовом воззрилась на неё, вскинув кверху подбородок.       Пимен с Маланьей вполголоса посоветовались.        — Да, ты права, деточка, — улыбнулся старик. — Объясни теперь братцу, что это значит.        — Мокошь — богиня судьбы, чародейства, жизни и смерти, хозяйка волшебных источников и мест силы. Покровительствует чародеям и матерям, — заученным текстом ответила девушка. — Она благоволит сильным духом, а потому, отчаявшись, ты потеряешь силы и будешь обречён на неудачу.       До этого момента постукивавшая пальцами по столу деревенская ворожея, заговорила, едва Фаина замолкла перевести дух:        — Мокошь — пряха судьбы, способная насылать Долю и Недолю, потому ты легко можешь сглазить — наслать Недолю на недоброжелателя, а сам необычайно удачлив. Тебе также дан ход к потаённым местам силы и артефактам необычайной силы, к которым не сможет добраться никто другой, разве что кроме Велесова колдуна.       Фаина смерила Маланью Тимофеевну испепеляющим взглядом. Фёдор Алексеевич хмыкнул, примеряясь к новым возможностям. Он довольно улыбнулся, оценив свой дар очень полезным.        — Ничего, упадок духа мне точно не грозит.       Что ж, на первый взгляд он стал едва ли не всемогущим. Звучит его дар многообещающе. А сглаз крайне полезная штука — попробуй теперь хоть кто-нибудь пойти наперекор ему, для усмирения достаточно будет лишь косо глянуть и сильно пожелать невезения перечливому холопу. Фёдор встал из-за стола и в пояс поклонился волхву.        — Спасибо, хозяин добрый, за кров и еду, и за помощь тоже спасибо. И тебе, Маланья Тимофеевна, спасибо за помощь и мудрый совет. Сегодня последний день, когда мы тебя потесним, Пимен Степанович, — вновь обратился он к старику, — завтра на рассвете мы уедем домой, с твоего позволения, конечно. А то мы и так из-за моего сна слишком задержались.       Пимен Степанович махнул рукой:        — Что ты, что ты! Не стоит благодарностей, шибко раскланялся. А езжать — езжайте, отчего ж не поспешить домой. За сегодня тебе должно полегчать, так что в пути ничего не должно случиться. Оно верно: нечего надолго покидать своё логово.

***

       Возвращение значительно отличалось от пути в Волчицу. Не надо было спешить к положенному сроку и можно было вдоволь полюбоваться на леса, поля и селеньица. Фёдор, уже будучи колдуном, чутко уловил перемену природы. Воздух стал теплее и дышал лаской и теплом. В деревнях, которые миновали Фаина с Фёдором, гремела, плясала, звенела, хохотала и пела десятками голосов Масленица. Теперь молодого царя особенно позабавил размах, с коим народ встречает языческий безбожный праздник. Новые празднества полны унылых ритуалов и проходят тихо и смирно. А вот старинные — шумно, вкусно и пьяно. Юноше страстно хотелось завернуть в попутную деревеньку, повеселиться всласть, увидеть хоть, как празднует простой люд, но на просьбу Фаина лишь смерила его строгим взглядом и пренебрежительно заявила, что ничего особенного в этом нет и надо бы поторапливаться во дворец — не то обвинят ещё проклятую ведьму в похищении дорогого царя.        — До меня дошло, как это никто не заметил твоих колдовских способностей, — после затянувшегося молчания сказала Фаина.        Фёдор обернулся к ней в заинтересованности.        — Потому что не было у тебя никаких способностей до избавления от проклятья. То есть они были, но спали, оттого что причины пробудиться не было. Так, может, и остался б ты лисом навсегда, если б сам не оказался колдуном.        Молодой царь поёжился при мысли остаться зверем и поблагодарил судьбу и всех богов, которых только мог вспомнить, за счастье быть расколдованным. Новые сведения о себе пробудили в юноше любопытство, и он спросил у ведьмы:        — А что же с тобой случилось, что твои силы так рано проснулись?        Фаина замялась на миг и с виноватой улибкой ответила:        — Глупость случилась. Меня напугала собака наставницы. Была у этой псины такая дурная привычка: выпрыгивать из кустов на прохожих и с лаем и пеной у рта скакать вокруг, просто так, не кусая. Я шла мимо вместе с бабушкой и очень испугалась, зыркнула на собаку, а она заскулила, будто я её чем-то тяжёлым огрела, поджала хвост и скрылась в кустах. На шум прибежала наставница, увидела, что меня успокаивает бабушка, и пошла искать свою собаку. А она в этих кустах тут же и сдохла. Наставница сказала, у неё сердце разорвалось. — Девушка заправила за ухо выбившуюся прядку, поглядела в сторону, вздохнув. — У жизни жестокие шутки. Теперь-то звери меня обожают, да и я их всегда любила. Но чтобы научиться их понимать, я должна была убить собаку.        Где-то в середине первого дня пути девушка заёрзала в седле. Фёдор Алексеевич заметил, что Фаина открывала рот, будто собиралась что-то сказать, но краснела и останавливалась. Опять и опять. Юноша решил подождать: захочет — скажет. И она сказала:        — Ммм, Федь, тут такое дело… — промямлила, после чего выдала скороговоркой: — Просто езжай дальше сам, а мне задержаться надо, я догоню.        Фёдор Алексеевич послушался, направил коня дальше по дороге, усмехаясь про себя нелепой девчонке. Мерный цокот копыт и бряцанье серёжек удивительным образом успокаивали, и молодой царь заслушался. За негустым леском вынырнула деревушка. Деревянный купол церквушки и крыши избёнок забавно выглядывали из-под пушистых шапок снега. Картина эта напоминала праздничный пирог. Фёдор невольно залюбовался, а на душе у него стало хорошо-хорошо.        Заглядываясь на милую деревеньку, маячащую вдали, Фёдор Алексеевич не сразу заметил, как с другой стороны из-за припорошённых кустов вылезли двое и преградили ему путь. Разбойничьего вида мужики в истрёпанных замусоленых кожухах, носы у них опухли и покраснели, что говорило о том, что они долго проторчали на холоде. Тот, что был покрупнее нехорошо осклабился, обнажая нестройный ряд гнилых зубов, и скрипучим голосом заявил:        — Приехали! Чё, выворачивай карманы по-хорошему, пока не поздно, скоблёное рыло!        Разбойник сплюнул на снег коричневатую вязкую слюну и вытащил из-за пояса внушительных размеров дубину. Такой тюкнуть один раз по темечку — и мозги придётся по всей дороге соскабливать. Его потатуй тоже обнажил оружие — кистень*. В отличие от помятой одежонки придорожного ворья, их оружие выглядело весьма смертоносно. Крупный угрожающе покачивал дрыном.        Фёдор фыркнул и обнажил саблю:        — Проваливайте, не то сам примусь за саблю. Тогда посмотрим, чья возьмёт!        Разбойники расхохотались. И тот, что был поуже в плечах размахнулся кистенью.        — Чё, чернявый, щас мы тебе твой горбатый нос ровнять будем!       «Горбатый нос»? Фёдор аж опешил на мгновение. Но не успел никто нанести первый удар, как их отвлёк задорный девичий голосок:        — Мужики, а вы так умеете?        И поспешавшая к ним девчонка резко взмахнула рукой. Дрын и кистень, повинуясь жесту, вырвались из рук разбойников и, описав дугу, воткнулись в снег где-то далеко за её спиной. Мужик покрупнее бросился наутёк. А второй перед побегом ещё успел вякнуть:        — Простите, господа колдуны, не признали.        Фёдор и поравнявшаяся с ним Фаина смотрели в спину улепётывающему по кустам ворью. До них доносились возгласы второго мужика:        — Говорил я тебе, чё-то нечисто с этим выродком, а ты всё «купеческий сын», «купеческий сын»! — Он умудрялся ещё и передразнивать своего напарника на бегу.        Фёдор Алексеевич был даже несколько огорчён тем, что у него отобрали возможность покрасоваться перед девушкой своим мастерством владения оружием.        — Это было очень мило, Фаинушка, но я бы и сам справился с этими оборванцами.        — А что, я должна была ждать, пока вы железками мерятся кончите? Нет уж, так быстрее и безопаснее. Самума зря растревожил. И вообще, — возмутилась Фаина, — тебя ни на минуту нельзя оставить — тут же находишь проблем на свою… голову — да, голову. Что за человек, чтоб тебя черти заели! И за что мне такое наказание?        — Ладно тебе, душенька, если бы я поразмял косточки, ничего страшного бы не случилось.        — Зачем обходиться малой кровью, когда можно обойтись без неё? Правильно говорила мне наставница, от мужиков одни неприятности. Вам лишь бы железом помахать, — фыркнула девчонка. — Поехали уже, великий воин.