Цветок папоротника

       — Нет, ты не понял, — вздохнула Фаина, сложив на груди руки.       Она уже битый час пыталась объяснить Фёдору Алексеевичу, что от него требуется. Но успеха не было. Часы тянулись медленно и вяло. Дрожало пламя свечи. Перед юношей лежало писчее перо, которое с настырностью самого упрямого ишака отказывалось ему поддаваться.       Фёдор в очередной раз выбрасывал руку вперёд в картинном жесте ярмарочного кудесника-шарлатана. Действие глупое и несколько шутовское, но получалось непроизвольно — просто потому что юноша был уверен, что именно так колдовство и выглядит. Язычок пламени беспокойно вздрогнул, потревоженный движением воздуха. А перо осталось на месте. Фёдор цокнул языком от досады.       В дворцовую библиотеку просачивались на мягких лапах сумерки, окутывали её. Фаина встала зажечь лучины. Она тоже злая; держать себя в руках получалось плохо, и девушка закатила глаза, шёпотом чертыхнулась, ругала «дурака с деревянной башкой». Сделала глубокий вдох и нарочито тихим и дружелюбным голосом объяснила, придвигая стул поближе к непутёвому ученику:        — Нет, Фёдор Алексеевич, ты всё ещё не понял. — Она села напротив Фёдора так близко, что их колени соприкасались. Поправила чёлку, замолкнув, подобрала слова. — Размахивать руками бесполезно — проблема у тебя в голове. Ты взрослый человек со сформированным мировоззрением, с убеждениями и предрассудками. Вот поэтому способности просыпаются раньше. Разум в отрочестве гибок, и начинающему колдуну проще принять новые силы. Успокойся и постарайся убедить себя в том, что тебе подвластно колдовство. Ничего не выйдет, пока ты сам не поверишь в то, что ты колдун.       Фёдор закипел сильнее, но виду не подал. Он не верит в свои возможности? Да он убеждён, что обладает всемогущим колдовством! «Гибкий разум — чушь!» — думал молодой царь. Юноша встряхнул кудрями и снова выставил руку над пером, пронзая его взглядом. Просидел так какое-то время и вот, когда ему уже жутко захотелось моргнуть, перо слегка вздрогнуло. Фёдор не удержался и сморгнул, а оно уже лежит недвижимо. Показалось? Юноша поднял глаза на ведьму.       Фаина, поджав губы и склонив голову к правому плечу, смотрела на стол. Она тоже подняла взгляд и заметила немой вопрос царя.        — Только если слегка. Ладно, это уже что-то. Лучшего результата за эту неделю не было, так что можешь похвалить себя, но только чуть-чуть, чтоб не зазнался.       Фёдор страшно собой недоволен. И правда, после возвращения во дворец они занимались каждый вечер уже целую неделю, а никаких успехов как не было, так и нет. Он поглядел перед собой в окно. С неба крупными хлопьями опускался на землю снег, последний в этом году. Едва начавшаяся оттепель отступила. Царь скользнул рассеянным взглядом по книжным полкам, размышляя о том, что всё оказалось куда сложнее, чем он мог себе представить. Колдовство — размечтался! Новообретённые способности обернулись долгими нотациями от Фаины, перепалками с ней же и муторными часами в компании старинного толмуда. Какая скука! А это глупое задание? Подвинуть перо, — что может быть проще? — а не выходит.       Фаина опустила перо в чернильницу и собралась уходить. Сегодня она от Фёдора больше ничего не добьётся. Он отказывается понимать услышанное и работать над собой, делая своё обучение невыносимым и попросту невозможным. Она поднялась со стула, но была остановлена Фёдором, цепко схватившим её за запястье.        — Ещё! — потребовал он.        — Нет, всё. Ты устал, Фёдор Лексеич, отдохни, продолжим завтра, — ответила Фаина приторно-сахарным голосом, выдавшим едва сдерживаемое раздражение.        — Я не устал. У меня только начало получаться. Учи меня ещё, Фаинушка, — сказал он. Взглянул на девушку и веско прибавил: — Это приказ.        — Ла-а-адно, давай, горе луковое.        Фаина опустилась на стул и подпёрла рукой щёку. Она перенесла взглядом перо на центр стола, стряхнув с него чернила, и с издёвкой уставилась Фёдору в глаза. Он снова произвёл глупый жест кудесника и снова не смог приподнять пёрышко.        — Ну вот опять! Ты знаешь, как глупо выглядят эти твои жесты? Тебе только шутовского кафтана с бубенцами не достает! Колдовство от этого нисколько не зависит. Вот, смотри. — Пёро плавно поднялось в воздух, описало круг и опустилось обратно. — Ты должен представить, как то, что тебе нужно, случается. Можешь и правда вытянуть руку над пером, но без глупой рисовки — она тут ник чему — это тебе немного поможет. Но не наверняка. Ну?       Молодой царь послушался. Воображение быстро нарисовало, как перо само прыгает ему в ладонь, которую он над ним держит. Ничего. Представил ещё. И ещё. Пёрышко пошло мелкой дрожью, но ни на сколько не оторвалось от стола.        — И всё же, государь, тебе надо отдохнуть.       Фаина встала и пошла к двери. Фёдор гневно засопел, глядя ей в спину. И тут, когда девушка была в шаге выхода, неведомо почему у неё задрались юбки, обнажая ровные белые ножки выше колен. Молодой царь аж поперхнулся воздухом от неожиданности. Фаина подскочила, вскрикнула, хватая и одёргивая взбунтовавшиеся юбки. Она обернулась с пылающими от смеси возмущения и смущения щеками. Быстрым шагом подошла к Фёдору и отвесила ему звонкую пощёчину. Юноша дёрнулся и закрыл ушибленную щёку рукой. Ну и тяжёлая рука у этой девчонки!        — Это ещё что за выходки, чёрт тебя возьми! — воскликнула она, нависнув над юношей. — Нахал, срамник! Что ты себе позволяешь, паразит? Чтоб тебя леший унёс! И это по-твоему смешно, мордофиля*? — прибавила, увидев, как в уголках Фёдоровых губ зарождается улыбка.        — Тише ты, дурочка! Я и сам не понял, что случилось. Наверное, это потому что я разозлился.       Фаина выпрямилась; её позеленевшие глаза метали молнии. На лице прослеживалась мысленная деятельность по поиску самых ядрёных ругательств.        — Прости, — извинился Фёдор Алексеевич, — я ж не думал, что получится. Будет тебе пыхтеть, Фаинушка. Я ведь колдовал — что, даже не похвалишь? — спросил он, складывая брови домиком и выдавая наивнейшую из улыбок.       Всё-таки молодой царь был чудо как обаятелен с его выразительным лицом, и будь Фаина чуть глупее, тут же забыла об обиде. Но она нахмурилась сильнее, сложив руки на груди.        — Аж с разбегу и два раза; не за что тебя хвалить. И не называй меня Фаинушкой, сколько можно повторять! Не то рот тебе зашью, бесстыжий болтун, скабрезник, срамник!       Фёдор Алексеивич скривился — боль тонкой иглой резко пронзила виски. Сначала в глазах потемнело, а когда это прошло, появились плавающие цветные пятна. Было так неприятно, что Фёдор зажмурился. И откуда это всё взялось? Юноша всегда был крепок здоровьем.        — Ага, получил? — съехидничала Фаина. Она выпрямилась. — Это потому, что использовал больше сил, чем можешь себе позволить. Ничего, скоро пройдёт. Будет тебе уроком.        Здесь в дверь затарабанили и девушка пошла открывать. В библиотеку вбежал, не замечая поклонившейся ему ведьмы, царевич Алексей и скороговоркой выпалил:        — Братец, тут донесли, что на окраине Китежа церковники собирают народ, бунтовать хотят против колдовской реформы. Уже и из других мест люд подтянулись. — Он глянул на Фёдора и, вспомнив о его приказе не беспокоить, немного покраснел и добавил: — Ты уж прости, что я так ворвался, помешал, наверное.        Фёдор Алексеевич махнул рукой. Игривое настроение, бывшее меньше минуты назад, улетучилось, будто и не было — лицо царя было серьёзно и хмуро. Он поднялся с места и приказал Фаине закрыть библиотеку и идти следом, направляясь к тронному залу, куда помимо них уже спешили советники.        Быстрым шагом они миновали один изгиб коридоров за другим. Алексей Алексеевич обеспокоенно оглядел взбледнувшего брата с красноватым следом на щеке и спросил:        — Тебе нехорошо? Что же, скажешь, эта твоя ведьма не заметила, как ты бледен? Заметила и ничего с этим не делает. И что с лицом?        — Пустяки, — отмахнулся молодой царь.        — Ну, как скажешь, — ответил царевич, всё же не сводя с брата обеспокоенного взгляда. Он знал, что с Фёдором спорить бесполезно и что он не любит, когда о нём переживают, но это нисколько не успокоило Алексея.       В тронном зале уже собрались бояре и советники во главе с Петром Дементьевым. Даже писарь сидел на отведённом ему месте, подготавливая всё для письма. Присутствующие поклонились вошедшему царю.        — Итак, как же вы допустили собрания недовольных в столице? — строго обратился к боярам Фёдор Алексеевич. — За что тайная служба получает жалованье, я спрашиваю?       Голос, отличающийся твёрдостью, подал крепкий мужчина в чёрном строгом кафтане без узоров. Прежде Фаине не доводилось его видеть. Он был моложе остальных, но лицо его было особенно сурово, а на челюсти справа, пропарывая русую бороду, красовался неглубокий шрам. Примечательным в его лице был ещё и нос, тонкий, горбатый с хищным изгибом чутких ноздрей, из-за чего мужчина живо напоминал орла.        — В Китеж часто приходят люди посетить церкви. Паломничают и священники. Все, кто прибыл в столицу в последнее время, безоружны, а потому подозрений не вызвали. Как только до нас дошли слухи о грядущей усобице, мы тут же донесли, государь. Мы выяснили, что в воскресенье они соберутся на площади перед дворцом, — отвечал он.        — Что ж, спасибо и на этом, но незамеченное волнение не делает тебе чести, Тимофей Глебович. Побрани своих молодцев, чтоб впредь были настороже. В следующий раз за своё разгильдяйство не отделаются так просто, — заключил Фёдор. — А вы что скажете? — Повернулся он к боярам.       Под его грозным взглядом из-под нахмуренных бровей, бояре стушевались. Зашептались между собой в поисках верного совета. Их переговоры прервал сам царь:        — Всё с вами ясно. Ты что скажешь, Фаина?        — Оно и верно, государь. Из-за нее весь сыр-бор, пускай теперь расхлёбывает, — поддакнул Дементьев.        Девушка замялась, закусила губу и уставилась в пол. Растревоженным роем загудели бояре. Под выжидающим взглядом добрых двух дюжин глаз, Фаина почувствовала, как предательски у неё краснеют щёки. Она обернулась в поисках помощи к Фёдору, но и он ждал от неё ответа. Увидев, что ведьма приняла виноватый вид, Пётр Васильевич под ободряющий гул насел пуще прежнего:        — Что, ведьма, думала, народ просто так потерпит надругательство над устоями?       Едва он раскрыл рот, собираясь продолжить, как Фаина сверкнула на него зеленью глаз.        — Помолчи, Пётр Васильевич! Дашь ты мне подумать или нет?        — А раньше ты, девка, об этом подумать не могла? Неужели удумала, что твою бесовщину все с радостью примут?        — Молчать! Пусть девка думает, — одёрнул его царь.       Дементьев притих, а вместе с ним — и дюжина бояр. С минуту Фаина просто стояла в растерянности, но после стала ходить туда-сюда, будто зверь в клетке. Цокот подковок на её каблуках усиливался гулким эхом и звонкой дробью раздавался в притихшей зале. Первое время мысли Фаины отказывались связываться в нечто единое, прыгали с одного на другое, как лягушки с кочки на кочку, такие же скользкие и неуловимые. Понемногу волнение отступило, и девушка напряжённо принялась обдумывать различные способы решения проблемы и их последствия. Перебрав несколько вариантов, она пришла к одному наиболее благоприятному. В тот же миг она остановилась как вкопанная, резко стукнув каблуком. На это Фёдор Алексеевич вопросительно изогнул бровь и подал Фаине знак говорить.        — Мне кажется, Фёдор Алексеевич, ничто не разрешит людского недовольства лучше разговора, — начала она с опаской. — Следует выйти к народу и объяснить им решение, касаемо колдовства.        Советники одобрительно загудели, несколько удивлённые добровольным желанием ведьмы сдаться народу. Но не успели они обрадоваться, как девушка продолжила:        — Тебе придётся выйти на крыльцо с речью вместе со мной, Фёдор Алексеевич, и мы объясним людям, что ничего страшного в колдовстве нет и никакого отношения к дьяволу оно не имеет. Они вообще должны радоваться, что колдуны теперь тоже платят налог, как и другие ремесленники.        Одобрительный гул сменился возмущённым. Мужчина, толстый как пузырь, выкрикнул, что девчонка перекладывает ответственность, на что молодой царь поспешил возразить:        — Нет, Василий Иванович, это моя ответственность и есть. Я и сам понял, что возмущение можно разрешить только беседой. Просто было любопытно, что же она предложит. Фаинушка, ты меня не разочаровываешь, пока. — Фёдор ухмыльнулся уголком рта, с хитринкой глядя на бояр. — Признайтесь, ведь все вы ждали, что она посоветует какую-то пакость. Нет, я выбрал здравомыслящую ведьмочку, в чём убедился ещё раз в поездке. — И обратился уже только к девушке: — Думаю, у нас есть ещё завтрашний день, чтобы придумать нам с тобой речь, голубушка.        Победно встряхнув кудрями, Фёдор Алексеевич направился прочь, обронив:        — Свободны. Постельничьего мне — утомился я.

***

       На следующий день Фёдор с Фаиной вновь заперлись в библиотеке.       Вчера ведьма немного поразмыслила и на этот раз избрала другую стратегию. Теперь Фёдор Алексеевич должен был прочитать пухлую тетрадь с пожелтевшими и насквозь пропахшими смесью каких-то трав листами о богах. Этот уже изрядно потрёпанный труд достался Фаине от прадеда, который заботливо сшил в один переплёт свои записи. Когда же нужно было перевернуть страницу, царь должен был сделать это колдовством. Новая стратегия работала — со скрипом, правда, но работала. Два разворота стали плодом одночасового мучения Фёдора Алексеевича, что было уже внушитильным прыжком вперёд. С одним из них ему помогла, чтобы подбодрить, Фаина, стоявшая всё это время за спиной ученика. Из прочитанного юноша почерпнул то, что необыкновенные глаза — это следствие выхода магии, дающей полное зрение. Новые сведения, прояснявшие для Фёдора сумрачный мир колдовства, помогали ему с осознанием реальности своих сил, а интерес до знаний подталкивал в спину. Довольная маленьким успехом девушка недоумевала, почему же этот способ не пришёл ей в голову раньше.       Фёдор не рассчитал приложеной силы и снёс толмуд со стола. Книга шлёпнулась на пол и проехалась до книжной полки. Фаина ахнула и бросилась её поднимать. Обнаружив заломленый лист, она со скорбным выражением лица попыталась выправить его, но полоса всё равно осталась.        — Чёрт! Ты не можешь быть осторожнее? Ты хоть представляешь, каких усилий стоило сохранить всё в первозданном виде? Да я дышать в сторону таких старых книг боюсь! — отругала Фёдора девушка. Она глядела на него с таким осуждением, будто он её ударил.       Фаина покачала головой, жалея о том, что вручила непутёвому ученичку такую ценную книгу. На самом деле любой том из её собрания был невероятно ей дорог. Так что урони Фёдор Алексеевич любую другую книгу, она бы огорчилась немногим меньше. Хотя сама себе порой позволяла швырять толмуды в порыве гнева. Но только не так лелеемое в семье дедово наследие. Вообще девушка уже решила откладывать с жалования часть на покупку терема в столице, скорее для хранения там своих книг, нежели для своего проживания.        — Это было нечаянно, — оправдался юноша. Сейчас он принял книгу из рук ведьмы уже с большим трепетом. — Кстати, — сказал Фёдор, чувствуя как от накатившей слабости голос звучит менее уверенно, — я послал гонца к Прасковье Ильиничне. Ей стоит выйти вместе с нами.       Фаина шёпотом чертыхнулась и покраснела — надо ж было под выжидающими взглядами забыть о верховной ведьме. Нет, она набитая дура — забыла даже о самом существовании верховной. Набитая дура, которую тут же должны погнать со службы поганой метлой. Но её не погнали и даже не отчитали; молодой царь просто сообщил ей о том, что сделал. Странно. Должно быть, это он из жалости закрыл глаза на её просчёт. Или не закрыл, а просто оставил это на потом.        — А теперь давай обозначим основу нашей речи, — как ни в чём ни бывало предложил Фёдор. — А то не пойму, с чего ж мне начать. Тема сложная…        — Да уж не девкам юбки задирать, — не сдержалась и съязвила Фаина. Как бы она ни стыдилась своей ошибки, не смогла удержать острый язык за зубами.        — Да, тут уже поразмыслить придётся. — Бесстрастно пропустил мимо ушей её замечание Фёдор Алексеевич.

***

      Надо ж было принять закон в холода? Воскресным утром после обедни на площади перед дворцом раскинулась полноводная человеческая река. Бурная, многолюдная, взволнованная. По большей части толпа состояла из мужиков-крестьян и церковников всех званий: от монахов до владык. Но попадались в ней макушки, прикрытые соболем и самоцветами. Кто-то — похоже, из столичных — притащился с жёнами и ребятишками, которые от скуки тягали матерей за подолы и рукава.       Гомон доносился не только с улицы, дворцовые палаты тоже были наполнены гулом голосов. Туда-сюда сновала прислуга, вслед ей неслись понукания и замечания. Фёдор Алексеевич сосредоточенно кивал в ответ на советы обеспокоенного царевича Алексея. Рядом с ними позёвывала с напускным безразличием Фаина. Она проворочалась с боку на бок полночи, да ещё её разбудили до рассвета. Спросонья ведьма запустила подушкой в свою робкую служанку, но всё равно была поднята с постели, умыта, причёсана и одета, как подобает: в добротный, но весьма скромный сарафан, на плечи наброшена шубка, а на голове повязан пуховый платок. Фаина держала каменное выражение лица, прятала в рукавах шубки подрагивающие от волнения руки и старалась как можно реже закусывать губу. Прасковья Ильинична, прибывшая ко двору ещё вчерашним вечером, отчего-то не торопилась показываться. Пока она ещё не появилась, Фаина накладывала защитные заговоры на Фёдора Алексеевича, положив ему руки на плечи и шепча одними губами что-то неразборчивое.        Вот сзади послышались твёрдые шаги, на которые поспешили обернуться все присутствующие, и их взглядам предстала верховная ведьма. Прасковья оказалась высокой крепкой женщиной средних лет. С крайне отталкивающим и мужеподобным видом, как показалось Фёдору, несмотря на обыкновенное женское одеяние и даже на спрятанные, как подобает, под косынкой волосы. Было что-то неуместное и враждебное в мощной квадратной челюсти и полубесцветных глазах. Последние же представляли собой две колючие льдинки, устремлённые прямо в душу. Прасковья живо напомнила Фёдору быка.        То ли из-за устрашающего вида верховной, то ли потому что посчитал момент подходящим, молодой царь потянул за рукав Фаину к двери. В лицо ударил морозный воздух, и они оказались перед толпой. За спиной набатом захлопнулась дверь. На мгновение голоса поутихли, после чего зазвучали с новой силой.        Стоя перед толпой недовольных, Фаина поняла, как чувствует себя человек, севший на улей. Она еле сдерживала себя от того, чтобы не начать грызть ногти от волнения — это было совсем некрасиво и выставило бы её полной дурой. Пришлось стиснуть кулаки с такой силой, что на ладонях остались следы-полукружья ногтей. Справа от девушки глубоко вдохнул Фёдор Алексеевич. Он, по своему обыкновению, встряхнул головой и заговорил уверенным чистым голосом, повысив его на столько чтобы его чётко могли слышать передние ряды, а тем, кто стоял подальше, пришлось бы замолкнуть и прислушаться:        — Тишина! — Юноша выждал немного и продолжил: — Итак, я, царь и Великий князь Фёдор Алексеевич, заявляю вам о разумности принятого мною решения и представляю вам придворную колдунью Фаину Ивановну Новолоцкую. — Указал он на ведьму, поспешившую склониться в поясном поклоне. — На эту новую должность будут назначаться лишь достойнейшие, честнейшие и талантливейшие из колдунов. Также она исполняет обязанности моего учителя и наставника в колдовском искусстве. Да, слухи вам не лгали, я и сам оказался колдуном, и спешу уверить в том, что ничего дурного в этом нет, ничего ужасного я не совершал и уж точно душу дьяволу не продавал. Никто меня не зачаровывал и ничего мне не внушал. Закон о признании колдовства я принял в здравом уме и твёрдой памяти по собственной воле. Чтобы доказать свои силы, я кое-что покажу.        Фёдор снял перчатку и взмахнул рукой. С кончиков его пальцев сорвались искорки, заплясавшие в вихре подхваченных снежинок, и в воздухе соткался хрустальный терем, мерцающий на солнце, распахнулись ворота, и наружу вырвались полупрозрачные кони. Фёдор Алексеевич сжал руку в кулак, и чудесное видение брызнуло снежинками и исчезло. Толпа издала единый вздох, после чего загудела на разные голоса. Дети и женщины помоложе засмеялись, захлопали в ладоши. Зашептался, запереглядывался народ. Что-то попытались высказать церковники, но их слова потонули в общем оживлении. Молодой царь надел перчатку и обвёл многолюдную площадь взглядом, ожидая, когда все поутихнут. Фаина же стояла, так и не шевельнувшись, очень довольная собой. Видения совершеннее она ещё не создавала.        — Как видите, колдовство необязательно использовать во вред. Но я пока слишком неопытен, так что дам слово придворной колдунье.        Фаина тихонечко прокашлялась и заговорила:        — Ничего дурного в колдовстве самом по себе нет. Но это большая сила, дающая ещё большую ответственность. Законность колдовства даст возможность большему количеству колдунов и ведьм овладеть искусством, что уменьшит риск причинить нечаянный вред себе или другим. Нам можно будет больше не скрываться или чаровать на свой страх и риск попасться церкви, а вам, простым людям, будет польза от наших услуг: целительства, заговоров, оберегов. С колдунов, как и с других ремесленников будет браться налог. Что же касается церкви, так мы никакие не безбожники и не пытаемся отвратить вас от веры. Я даже знаю несколько ведьм, не пропускающих ни единой службы, потому что они верят в того же бога. Вы вольны делать, что хотите, храмы у вас никто не заберёт.        — За деятельностью колдунов ведётся надзор. Над ними всеми стоит верховная ведьма. Прасковья Ильинична Тихомирова.        После этих слов молодого царя на крыльцо вышагнула ведьма. Вид дюжей тётки произвел на толпу большее впечатление, чем фигурка молодой девки, которой приходилось колдовством усиливать голос, чтобы ей не перекрикивать народ. По-хозяйски уперев руки в бока, командирским тоном Прасковья провозгласила над почти беззвучной площадью:        — Законность колдовства поможет вам отлавливать обманщиков. В чем-чем, а уж в отлавливании наглых лгунов, порочащих имя колдунов, мы заинтересованы. Вы сможете передать преступников к городскому колдуну, который установит его и вину или невиновность, а после он будет осужден по всей строгости. То же касается и тех, кто осмеливается накладывать проклятья, сглазы, привороты и другие чары, причиняющие вред невинным людям и неволящие их. Шабаш крайне строг с нарушителями, и я лично руковожу судом. Столетия у нас есть законы, которые мы чтим и соблюдаем. Я назначаю в городах по главному колдуну или ведьме. В обязанности городских колдунов входит надзор за колдунами и ведьмами, расследование преступлений и помощь горожанам и жителям ближайших поселений. Я долгие годы хлопотала за признание колдовства и теперь не позволю утратить оказанное доверие, запятнать нашу честь. Клятвы ведьм и колдунов имеют особую силу, это не пустые слова. Я клянусь в верности царю Гардарики Фёдору Алексеевичу, клянусь соблюдать закон и ревностно его защищать. Своими предками, силой Рода, отцом моим Сварогом и своим колдовством клянусь. — Воздух будто подёрнулся рябью, откликаясь на выплеск силы.        — Клянусь в верности царю Гардарики Фёдору Алексеевичу, клянусь соблюдать закон и ревностно его защищать. Своими предками, силой Рода, сестрицей моей Лелей и своим колдовством клянусь, — эхом отозвалась Фаина.        — Я клянусь в верности Гардарике и её народу, клянусь соблюдать закон и ревностно его защищать. Своими предками, силой Рода, матерью моей Мокошью и своим колдовством клянусь.        Фёдор наблюдал, как колеблется воздух, как постепенно исчезают кругами на воде выплески колдовской силы, уходя к богам, уносятся взявшимся из ниоткуда лёгким ветерком.        А поднявшийся было гомон возмущения, вызванный упоминанием языческих божеств, утих будто сам собой. Пожар угас не начавшись.        Когда же Фёдору Алексеевичу в сопровождении двух ведьм удалось уйти с крыльца, в сенях его удержала за руку Прасковья Ильинична.        — Учись хорошо, мальчик, — шепнула она, — смотри, не подведи нас. И ты, — обратилась она к Фаине, — девочка, будь умницей. Головой отвечаешь.        Всё это было сказано приказным тоном, не подразумевающим возражений, отчего у Фёдора по спине пробежали мурашки. За сим верховная ведьма откланялась, обдавая волной холода и отпугивая всех вокруг.        — Она что-то сделала с толпой, да? — Придержал под локоток Фаину Фёдор, провожая взлядом громоздкую фигуру Прасковьи.        Девушка кивнула, косясь на приближающегося Петра Васильевича, которого ранее оттеснила устрашающая верховная.

***

      Позже, вечером в библиотеке Фёдор Алексеевич вернулся к этому вопросу.        — Если Прасковья так просто заколдовала толпу, то почему не сделала этого раньше с моим отцом, когда её решили сжечь? Она могла просто внушить ему согласие и добиться признания колдовства гораздо раньше.        — Чёрт её знает, — ответила Фаина, пожав плечами. — Предположу, что ей хотелось сделать по-честному. Чтобы царь сам согласился, а народ и так примет это и смирится. Демонстрация «твоего» колдовства и так помогла переубедить некоторых. Остальные повозмущаются, но найдут свою выгоду и умолкнут. Меня другое беспокоит: я за тебя головой отвечаю, и твои ошибки напрямую скажутся на мне. Мда… А ведь всё и так туго идёт, из-за…        — Слышал уже тысячу раз! — перебил её молодой царь. — Из-за устоявшегося мировоззрения! А не кажется ли тебе, Фаинушка, что нам мешает ещё и твоё устоявшееся мировоззрение? — Сделал он упор на предпоследнее слово.        Фёдору порядком надоели занудные отповеди Фаины, её снисходительный тон и попытки скрыть раздражение за ласковыми словами. Только вот ведьме лишь казалось, что у неё получается прятать негодование за лаской. Нет, это выдавало её похлеще ругани. И раздражало куда больше. Лучше бы она прямо называла его дураком.        — Ох, ну конечно! Я виновата в том, что мне достался заторможенный ученичок! Который к тому же ещё и не может понять разницу между зажжёной лучиной и сожжённым домом!        Сегодняшнее волнение сломило самообладание Фаины, и она уже открыто ехидничала.        — Ах, извини великодушно, великая и одарённая ведьма, что я тебе такой дурень достался, — с издёвкой сказал Фёдор, приложив руку к груди и склонив голову.        — А что, разве не так? Заставь дурака Богу молиться, он и лоб расшибёт. И с каждым разом ты убеждаешь меня в этом всё больше.        В этот раз урок закончился, не начавшись, — Фаина просто развернулась и вышла, хлопнув дверью. Похоже, чтобы последнее слово осталось за ней.        Фёдор ещё некоторое время сидел, пылая гневом. А как немного отошёл, взялся самостоятельно штудировать книги. И просидел за ними едва ли не до рассвета.