You have some problems now

— Мяу-мяу. — промурлыкало где-то над ухом, и этого вполне достаточно, чтобы понять: релакс в столовой таковым быть тут же перестает. Не проходит и месяца, как Фёдор осознает, что в самом престижном университете Японии смертельно скучно. «Интеллектуальная элита» — на проверку те же люди, из того же порочного мяса и костей, что и остальные. И даже особенным умом, как можно было ожидать, не отличаются. Деньгами родителей и положением в обществе, иногда упертостью и талантом к зубрежке — и только лишь. Сплошное разочарование. Поначалу думалось, куда ни глянь — одни возможности, просто возьми и принеси себя. А что итоге? На деле одна лишь возможность заделаться «серым кардиналом» могла растормошить это сонное царство для Фёдора. Но то, что на пути к своей цели ему предстоит столкнуться с этим, стало сюрпризом. Большим таким сюрпризом. — Так это ты та самая крыса, которая у нас завелась? Фёдор переводит взгляд с экрана телефона на нарисовавшегося рядом типа. Мысль, до того ладно выстраивающаяся в цепочку, дрогнула и прервалась. Достоевский даже не может сказать, симпатию или антипатию с первого взгляда вызывает незнакомец. С которым Фёдор был уже заочно знаком. Осаму Дазай. — Увидел такого привлекательного молодого человека, и просто не мог не познакомиться! Фраза, никак не вяжущаяся с предыдущей. Приторно-дружелюбное выражение лица; рафинированно-хорошенькая внешность, если бы не покрывающие запястья и шею бинты. Паяц. — Чем удостоен? — Фёдор отвечает без интереса, рефлекторным движением оттягивая рукава и без того растянутого свитера так, чтобы они прикрывали ладони. Сонное выражение на его лице не меняется, пусть даже только что он обдумывал способы устранения преград на пути к желаемой цели. И, вы только посмотрите, одна из них явилась самолично. — Как же я могу пройти мимо такой прекрасной особы? — делая особое ударение на нужных словах, продолжает Осаму; приторно-сладкая улыбка не сходит с его лица. — Думаю, тебе нужно составить компанию. «Он? Думает?» — моментально проскакивает в голове. Достоевский непременно задал бы напрашивающиеся вопросы столь приятному во всех смыслах собеседнику, но в итоге просто игнорирует чужой монолог, искренне полагая, что этим он решит проблему с присутствием Осаму Дазая. Учитывая, что Осаму Дазай и без того одна большая проблема. Которая, кстати, действительно думает. Например о том, что чёрные провалы под глазами самым удачным образом сочетаются со старым растянутым свитером. Мода избранных. Сиреневый взор будто бы незаинтересованно блуждает по фигуре собеседника. Всякие неизбранные в свою очередь склонны расходовать бинты не по назначению — обвязываются ими так, что нестыдно и в саркофаг поместить. Ещё не забывают шататься по столовой и вместо того, чтобы привычно зажимать своих пассий по углам, приставать к студентам, предпочитающим шумной компании уединение. И то, что незваному гостю на самом деле не слишком нравится Достоевский очевидно: кто же любит конкурентов в своем деле? Осаму-чего-он-привязался-Дазай с противным скрипом отодвигает стул, на который тут же и приземляет свою достопочтенную персону. Как неожиданно, а Фёдор вот-вот готов был поверить в то, что он исчезнет только по его достоевскому велению. — Что-то ты совсем невесёлый, — никак не унимается тот, кого совсем не ждали. — О, а я знаю, как тебе помочь. Говорят, одной улыбки вполне достаточно, чтобы поднять настроение. Ну, же, улыбнись. — очерчивает указательными пальцами свои губы, изогнутые в умилительной улыбке. — Вот так. Есть у Достоевского подозрение, что сегодня этот тип всерьез задался целью залезть своему оппоненту под шкуру. Фёдор тянет губы в улыбке. Но тем ведь веселее. — Смотри, как у тебя хорошо получается! — хлопает в ладони как ребёнок, которому показывают увлекательное представление. — Ну просто загляденье! Вообще-то Достоевский улыбается своим мыслям, отрешившись от нелепой болтовни. Но получается, будто бы он — впечатлительный и послушный, неукоснительно следующий советам «доброжелателей». Пусть так. Напротив цветет всё тот же образ хорошего мальчика из фильмов про хороших мальчиков, всё то же приторное дружелюбие. Похоже, разыгрывать третьесортную театральщину Дазай считает не просто за счастье, а за миссию, нисполанную свыше. Маска беззаботного дурачка и, как говорят в России, Васи была отлита на совесть. Но судить только по внешнему виду — обманываться. Спелое с виду яблоко иногда оказывается гнилым и червивым внутри. Кроме того, Фёдор слишком хорошо знает историю данного субъекта, чтобы повестись на обложку, пышущую дружелюбием и любовью ко всему миру. — Значит, с улыбкой становится всё светлее? — Конечно. Разве я стану тебя обманывать? Мой совет прост: улыбайся как можно чаще, мой друг. Тебе нужно уметь улыбаться. Ведь всякое в жизни может случиться, от неприятностей никто не застрахован. — эти слова он проговаривает так медленно, как только может, почти тянет нараспев. — И что тогда тебе поможет? Угроза в каждом слове. Она не спрятана, даже не завуалирована. Просто есть. Вот она, прямо здесь, и Дазай любезно протягивает её Фёдору, в раскрытых ладонях. Достоевский отзеркаливает улыбку собеседника. Ему, определённо, нравится происходящее.

Счастье, — говорил он, — Есть ловкость ума и рук. Все неловкие души За несчастных всегда известны. <…> В грозы, в бури, В житейскую стынь, При тяжелых утратах И когда тебе грустно, Казаться улыбчивым и простым — Самое высшее в мире искусство!

— Правильно, улыбка. Голос собеседника липкий и вязкий, будто ядовитая древесная смола. Патока с мышьяком. — Всё интереснее и интереснее. — тянет в растянутой манере Фёдор, не стирая с губ улыбки. — Ты так боишься, что что-нибудь случится? Осаму склоняет голову к плечу: — Конечно. Ведь я же волнуюсь за тебя. Как обычно говорят? Дело шито белыми нитками? Тут даже зашивать нечего: ложь выливается из распоротого словами-остриями диалога. Они друг другу не верят. Сидят, мило беседуют, разве что чая и посыпанных сахаром булочек с корицей не хватает. И не надо, у Фёдора, кажется, и так этот синтетический сахар на зубах скрипит. — Я почти тронут такой заботой, Осаму Дазай. — Фёдор задумчиво поднимает голову к потолку и словно к небесам обращается. — Любить ближнего своего, как самого себя, есть благое дело. Это очень ценно. — Достоевский-ку-ун! — Дазай подскакивает на месте. — Я и не знал, что ты настолько красноречив! Ты не пробовал писать книги? Мне кажется, ты стал бы самым известным автором, раздираемым на цитаты. Слишком. Много. Эмоций. — Совсем нет, это не моё высказывание. Так гласит Евангелие. Могу даже дать почитать, если интересует. Правда, ненадолго. Дазай скучнеет, падая обратно на свое место. Вздыхает, подпирая рукой щеку. Мягкие волосы, красивый разрез глаз. Неудивительно, что он так нравится девушкам и людям в целом. При таком раскладе очень легко сделать даже самого волевого человека ведомым, верно, Оса-аму? — Не-е-е, скука, религиозные книги меня не интересуют. — пренебрежительно отмахивается. — К тому же, ваш Бог не прощает самоубийц. Так, кажется? Возможно, у тебя есть что-нибудь про самоубийства? — Не думаю. Осаму строит печальную гримаску: — Неужели, я многого прошу? Всего лишь одну книгу про самоубийства. Одну! Фёдор скользит быстрым оценивающим взглядом по бинтам на руках и шее: — Значит, самоубийца? — Не самоубийца, а охотник за новыми ощущениями! До чего же непродуктивный диалог. Но в глазах Фёдора отражается ещё большая заинтересованность: — Это, определённо, всё меняет. — Конечно. — Что ж, охотник за новыми ощущениями, ты очень зря отказался от Евангелие. Иисус, если так подумать, тоже совершил зло против себя. Не своими руками, но сути дела это не меняет. Ведь идеальное преступление — недоказуемое преступление. Но заставлять не стану, не имею права. — Ты бы мне ещё русский выучить предложил. — Говорит Дазай, ужасно напоминая капризного ребенка. Достоевский теряет к нему интерес и поднимается со своего места. Боже правый, у него было множество способов провести время этого перерыва с большей пользой. — Эй, куда же ты, уже уходишь? Мы же так мило беседовали! И я думал, что ты мне ещё чего интересного скажешь! — смотрит на часы, висящие над выходом из главной столовой. — Ах, да, сейчас же следующая пара… *** Фёдор не очень понимает, каким таким волшебным образом распределяют группы по кабинетам. Здесь какой-то великий японский рандом работает, что ли? Сначала ты учишься на первом этаже одного крыла, затем тебе даётся всего десять минут перерыва, пять из которых ты тратишь на себя, и ещё пять бежишь на седьмой этаж. Да, в Тодае существуют лифты. И это даже не вечно закрытый на ремонт ящик, а вполне достойное и комфортабельное средство передвижения. Вот только средство это очень любит добрую часть времени гулять по этажам. Вверх-вниз, вверх-вниз, будто изображая из себя бестолковое йо-йо. И порой кажется, что намного быстрее добраться пешком. Фёдор предпочитает пройтись, хотя и знает, что неторопливый шаг подведёт его под опоздание. Впрочем, волноваться об этом он будет в самую последнюю очередь. Намного важнее, что в его распоряжении целых четыре этажа, и это время он посвятит размышлениям. Неожиданно, думает Достоевский, обкусывая кожу вокруг большого пальца. Очень неожиданно. И интересно. Признаться, ранее Фёдору не выпадало возможности пообщаться с Осаму Дазаем. Желания особого не возникало, необходимости — тоже. Что-то там где-то там собирает вокруг себя толпу сомнительных личностей и разыгрывает представление такого же сомнительного качества. Ненужное представление. А значит, пока что заострять внимания смысла нет. Лучше направить его на постановку собственного представления. Спектакля — Фёдору это слово нравится намного больше. Представление это по части обычных смертных, которым непонятна вся прелесть театрального искусства. А у него спектакль. И если постановка действительно хороша, то ее обязательно попытаются сорвать. Зависть — чувство чёрное, разрушающее. Оно заполняет человека до краев, как кислота, растворяет всё то, что в нём есть. И от человека остаётся только оболочка. Да зависть, что управляет им изнутри и пытается уничтожить тот самый объект зависти. В своём мастерстве Фёдор никогда не сомневался, и то, что кто-то пытается поломать все его планы, его ни капли не удивило. Кто же хочет уступать дорогу гению? Проблему устранить нетрудно. Найти у этого кого-то слабое место и сделать предупредительный в воздух. На случай, если кто-то особо непонятливый попадется, Фёдор знает несколько интересных способов вылета из столь престижного учебного заведения. Конечно же, с волчьим билетом, а как иначе? И ничего удивительно в том, что рано или поздно Достоевскому довелось столкнуться с главным лисом всея Тодая под маской шута. Фёдор точно не помнит, с чего конкретно все началось, но приказы о предупредительном выстреле отдавал самые точные. Всего-то нужно было попросить (в самом деле, не Фёдору же всю грязную работу делать?) пару очень хороших знакомых выследить одну из пассий Осаму, отвести ее в стороночку и мило с ней потолковать (довести её до дрожи в коленях и истерики), и дело в шляпе. В ушанке, в смысле. Бедная-бедная девочка, жалел её тогда Фёдор. Как же её так некстати угораздило спутаться с Дазаем? Пускай Бог простит ей все грехи, вольные и невольные, и дарует благословение на лучшую жизнь. Достоевский вдруг понимает, что ему необходимо остановиться и немного перевести дыхание. Дышит так часто, будто у него в каждом лёгком по огромной дыре. Бегает взглядом вокруг, пытаясь понять, где он находится. Вау, пятый этаж. Признаться, с его весьма слабым телосложением пройти четыре этажа без перерывов, это нечто. Сегодня какой-то совсем необычный день. О чём он там думал? Ах, да. Оппонент оказывается непростой персоной. Такие встречаются нечасто. Кто бы мог подумать что тот самый тодаевский шут гороховый на деле столь хитрая и расчётливая личность? Которая сыграет на том, что, вообще-то, изнасилования в Японии караются жёстче, чем в других странах, и жертве порой вполне достаточно голословного обвинения, чтобы обеспечить своим обидчикам увлекательное путешествие в колонию строгого режима. Каков наглец этот ваш Дазай. Дыхание понемногу восстанавливается, и подниматься ещё два этажа больше практически ничего не мешает. Взгляд у Достоевского был тогда скорее заинтересованный, чем удивлённый или напуганный. Надо же, на какую интересную фигуру он наткнулся. Лиса, что будет поизворотливее кицунэ, самым умелым образом прячется под маской и диктует свои условия. Никого не напоминает? Сердце, стеная об отсутствующей выносливости, отчаянно колотится об рёбра, норовя выпрыгнуть из груди. Очень интересно! Длинный светлый коридор седьмого этажа встречает юношу юркими стайками студентов, прячущихся по аудиториям. Фёдор в числе последних. Что ж, приятно познакомиться, Осаму Дазай. *** Первые ряды прозябают в одиночестве, когда как задние забиты до отказа. А ведь ещё пару недель назад, в начале семестра, играть роль прилежного студента и с заинтересованным выражением лица строчить конспекты было пока еще «модно». Ненадолго же всех этих людей хватило. Лекция поточная и смешанная, сразу для двух направлений — экономического и юридического. До этого семестра Фёдор имел глупость наивно полагать, что никого хуже его собственного потока не встретить. О, как же он ошибался. Юридический — сборище напыщенных петухов с завышенными амбициями и дырой в мозгах. Зато, каждый третий — сынок богатеньких родителей, каждый второй — звезда с кучей отбитых поклонников, и каждый — обладатель блистательной карьеры в будущем. Юрист с большой буквы. Всего двадцать минут от начала лекции, а Достоевский ловит себя на том, что не дописывает до конца уже четвёртое предложение. За задним рядом почему-то решили, что обсуждать во весь голос на лекциях позы для секса — хорошая идея. Пока преподаватель ищет нужный слайд презентации, Достоевский оборачивается через плечо. Одногруппник с мышцами вместо мозгов раздаёт сидящей рядом девчонке ценные указания о том, как правильно работать рукой под партой. Интересно, это лекция по проектной деятельности или по половому воспитанию? Заметив чужой взгляд, этот Дон Жуан без раздумий предлагает Достоевскому составить компанию после пары. Фёдор вскидывает брови, а затем внезапно радостно улыбается. Очень интересно, такого ему ещё ни разу не предлагали. Но, уронив что-то очень красивое и едкое одновременно про смертный грех, вежливо отказывается, из-за чего получает в спину гаденький смешок. Секс — слишком приземлённая ценность для такой возвышенной натуры, как Достоевский. А люди так безобразно тупы, что сплетаться с ними, грязными и грешными созданиями, похотливым жгутом Фёдор считает самым последним делом. И убедившись, что Японии точно не грозят проблемы с рождаемостью, он записывает лекцию дальше. Время от времени тешится мыслями, отбрасывая тень лёгкой полуулыбки: он всё ещё знает парочку отличных способов вылета из Тодая. Если человек ну так сильно не хочет учиться, а хочет жениться, так зачем же его принуждать? Напротив, нужно помочь ему избавиться от лишних хлопот. Людям же нужно помогать, верно? Достоевский понимает, что немного потерялся в мыслях в тот момент, когда не дописывает до конца ещё два предложения, а третьего, вообще, не слышит. Правда, третьего и не было, ведь преподаватель уже успела переключиться на рассказ об их крупной работе в этом семестре. Из названия дисциплины вытекает и сама работа. Курсовой проект. Творческая работа, направленная на закрепление полученных знаний. Правда, у подавляющего большинства и закреплять особо нечего, но Достоевского это не волнует. Он и десять таких проектов сделает, не сомневайтесь. Огорчает только то, что работа парная. В общем-то, неудивительно, ведь, чтобы открыть собственное предприятие, пускай и вымышленное, недостаточно просто сесть, спланировать доходы с расходами и рассчитать амортизацию. Необходимо же и нормативную базу проверить. Но работы в команде Достоевский не переносит ровно также, как и глупых людей. Ведь именно с глупыми работать и приходится. Вообще, кого-то со своего направления Фёдор вытерпеть ещё мог бы, ведь складывать два и два умеют, кажется, все. Но с юридического… Спаси и сохрани. Юристов, конечно же. Преподавательница что-то листает на планшете. Оказывается — списки учащихся. По какому принципу формирует группы — непонятно. Наверное, просто ставит в пары тех людей с разных потоков, чьи имена, как ей кажется, сочетаются друг с другом. Ну или еще как-нибудь. Не все ли равно? Узнав о том, кого ему в пару выдала невидимая распределительная шляпа, так некстати устроившаяся на голове у преподавателя, Достоевский как-то и забывает о своей нелюбви к соседям по аудитории. Сначала так и не скажешь, благословение или проклятие снизошло на него: его напарник умен, но… — Вот это удача, мы оказались в одной лодке! Теперь я и русский успею выучить, и Евангелие прочитать. Надеюсь, в процессе мы с тобой продолжим ладить также хорошо и не поссоримся, Достоевский. Осаму-зачем-ты-появился-на-свет-божий-Дазай. — Иногда бывает такое, что если хочешь сохранить хорошие отношения — не узнавай человека слишком близко. — Философски замечает Федор, щелкая колпачком от ручки. Смутное дежавю: точно так же к нему подсаживались около двадцати минут назад. — Нет, тебе точно только в писатели! Как здорово сказано! Может, начать вести цитатник? Это, конечно, не книга о самоубийствах, но тоже интересно будет читать и перечитывать. Единственное, Достоевский, я немного другое имел ввиду… — Внемлю. — Проект — задание для всей палубы, а море иногда штормит и заносит не в те воды. Надеюсь, всё пройдёт гладко, и с айсбергом мы не столкнёмся. Метафоры, истинный смысл которых филигранно вписан между строчек. — Неужели, ты не веришь в свои силы? — Бледная усмешка. — Нет-нет, что ты. Просто… Крысы всегда бегут с корабля первыми. «А ты хорошо знаком с обычаями крыс» — сказал бы Фёдор, но. Фёдор не может сдержаться. Фёдор улыбается. Как же весело!