You have some problems now

Новость о курсовом проекте вызвала у потоков юридического и экономического факультетов предсказуемую реакцию — активные обсуждения продолжались даже по окончании пары. Одна часть засуетилась и спешно начала накидывать план действий со своим новоиспеченным партнёром, вторая флегматично пожала плечами и уже разбежалась по своим делам, даже не посмотрев на человека, с которым ему предстоит работать, третья же грохнула неподдельно удивленными охами и ахами и теперь пытается придумать, что им делать. Интересно, что удивленных оказалось больше всех. Дазай смеётся. Ему кажется весьма забавным, что для большинства совместная работа, действительно, стала новостью. Интересно, эта новость так их удивила по той причине, что они даже не удосужились прочитать название предмета перед парой? Или, всё-таки, они элементарно не умеют выстраивать связь между названием предмета и возможными вариантами заданий? Осаму ставит на первое. — Люди безобразно тупы. — будто в дополнение к его мыслям тянется где-то на фоне. Сказанное выталкивает Дазая из размышлений, и он переводит взгляд на говорящего. А Фёдор, судя по всему, ставит на второе. — Действительно, люди безобразно тупы и недалёки, — весело протягивает Осаму, улыбка снова рисуется на его лице — но что же в этом такого плохого? Фёдор мигает, выражение его лица остается неподвижным. Осаму надевает наушники и весело удаляется в сторону лифта, оставляя Фёдора продолжать рассуждать о человеческой глупости в одиночестве. Сокурсники с синдромом отличника все ещё стандартно крутятся юлой вокруг преподавательницы, выпытывая как можно больше информации о том, как проект лучше всего писать, как и кем он будет оцениваться и что на выходе от них вообще ожидают увидеть, и провожают Дазая завистливыми взглядами. Ещё бы, при таком, казалось бы, легкомысленном подходе, его успеваемости только остаётся завидовать. Далеко не у каждого получится иметь «отлично» по всем предметам, к сдаче которых даже подготовиться не удосуживаешься. Дазай трясет головой. Кажется, он начинает слишком много думать. К слову о тех, кто слишком много думает. Волею судьбы «напарничек» попался Осаму что надо. Владей он хоть базовыми навыками предсказания, подсел бы к Достоевскому сегодня во время перерыва? Разве что приложил бы максимум усилий, чтобы наверняка вывести из себя своего малоэмоционального собеседника. Как там поговаривают? В тихом омуте черти водятся, а в той бездонной пропасти, что таится за глазами безобидного, на первый взгляд, студента-иностранца, обитает кое-что поопаснее. На первый взгляд, Федор кажется типичным аутсайдером, способным выместить гнев разве что на подушке в своей комнате, пока никто не смотрит. А на деле-то? Не лезь, оно тебя сожрет. По крайней мере, если говорить о столь блестящем лицемере, как Дазай, постарается. Он уже попытался добраться до одной из его девочек — изверг — и Осаму немалых трудов стоило обернуть ситуацию в свою пользу. Что характерно, в деле, которое на быструю руку сфабриковал хороший знакомый Дазая, не смогли ухватить и тени Достоевского. И это Осаму считал, что ему палец в рот не клади — по локоть откусит. В случае с Фёдором можно попрощаться со всем плечом. Изначально будто из ниоткуда взявшийся третьекурсник напоминал безликую тень, того самого неполноценного человека, которым мнит себя Дазай. Шатался на лекции словно во сне, ни с кем толком не общался и обществу людей предпочитал старомодные бумажные книжки. И что только от такого ожидать? Многого, как видите. Стоит оставить эту тень без внимания, как люди и события будто по собственной воле начинают плясать под его дудку. Неугодные ему личности уходят, калечатся или сталкиваются с чередой фатальных неудач. Главное — вовремя отловить, чей крысиный хвост торчит из-за кулис. А проектная деятельность обещает быть куда занимательнее, чем показалось на первый взгляд. И учебный год тоже: большей выдержки от Достоевского ожидать не приходится. Уж Дазай этому от всей широкой души поспособствует. Ибо на каждую крысу будет свой крысолов, даром, что Токио — не Гаммельн. Он бы и дальше продолжал предаваться своим фантазиям, если бы на выходе его не окликнул знакомый голос. Несколько сокурсников активно привлекают Осаму составить им компанию в обсуждении так внезапно свалившегося на их головы задания и всего того, что с этим связано. Вероятнее всего, если бы не предложение закурить и милая девочка-сокурсница, Дазай бы просто пошёл дальше по своим делам. Но уж слишком он падок на противоположный пол, а добавить к этому ещё предложение закурить чьи-то сигареты да угоститься пряным латте — и Осаму в деле. Как говорится, чужое всегда вкуснее. А под обсуждения того, кто попался тебе в пару, смаковать сигаретную горечь в несколько раз приятнее. — Что вы можете знать о плохом партнёре, — слышится где-то посередине диалога тонкий женский голосок сокурсницы, — посмотрела бы я на ваши лица, если бы кому-то из вас в пару выпал Фицджеральд, — она сделала паузу и затянулась сигаретой. «О, милая, поверь, у тебя действительно ещё не самый худший вариант» — уже хочет вставить Дазай, но слегка прикусывает губу и еле заметно нервно усмехается. Сказанное ведь придётся обязательно прокомментировать, а кому-то ещё и дословно объяснить, чего Осаму делать сейчас вот совсем не хочет. Фицджеральд, конечно, тот еще самодовольный и напыщенный ублюдок, руководствующий принципом «Всё, что купить нельзя, купить можно», но, в самом деле, не худший вариант. Да, скорее всего, ради какого-то курсового проекта он и палец о палец не ударит, но ведь худшее, что её ждет в таком партнерстве — чек, который ей по факту покупки работы выкатит Фрэнсис, если они не смогут договориться. Тем временем обсуждения только набирают обороты: — На экономическом вообще все какие-то стрёмные, — решает подытожить второй, но его тут же обрывают: — Всё ещё не очень понимаю, чем вы недовольны. Одному в пару яростный зубрила, второму — староста, третьему… Дазай, напомни, кто там у тебя? Для окружающих характеристика Достоевского намеренно упрощается: чего толку разъяснять, что за унылый, с их точки зрения, ноунейм попался Осаму, и что на самом деле кроется за его непримечательной личностью. — Да так, тихоня один, иностранец. — Это тот со сложной фамилией? — демонстрирует чудеса запоминания однокурсница, — Достоевский, кажется. — Садись, отлично, — шутливо улыбается Дазай, отпивая, между прочим, её кофе. — Третьему - сложносочиненный иностранец, — резюмирует говоривший до этого паренек. Да уж, иначе и не скажешь, коль смотришь со стороны. Латте неплохо подслащивает горькую пилюлю от реальности в лице этого самого вышеозначенного «тихони», но Осаму с каждой секундой открывающиеся перспективы начинают нравиться всё больше. Доводить до белого каления он умеет, это с радостью подтвердит его бывший одноклассник, который по окончании школы специально выбрал специальность и университет подальше от дазаевского. Ах, Чуя, сколько лет сколько зим. — Ну ты это, познакомь его с нами потом, — не зная, о чём просит, вставляет одногруппник, — мне было интересно, что это за тип, но к нему не подступишься. — Сдаётся мне, что в компанию его получится затащить только под дулом пистолета, — без энтузиазма добавляет другой. «Которое потом направят обратно на зачинщика», — с премилой улыбкой молчит Осаму, слушая чужие рассуждения. Есть такой особенный сорт людей, которым до всех есть дело. Из праздного интереса или детского желания потыкать палочкой на предмет жизни даже дохлую крысу у обочины. Достоевский, что характерно, на неё похож. — Экономисты странные, — вздыхает девушка, без разрешения отпивая из (собственного, вообще-то) стаканчика; интересно, если Дазай её прямо сейчас поцелует, на их губах останется привкус корицы и приторного кардамона? — И не говори, — стоящий рядом юноша неловко стряхивает пепел на полу собственного пальто и тихо ругается, — вот же блин. — Будете говорить гадости — огребёте от кармы, — нравоучительно выдает снисходительно наблюдающий за цирком Осаму, про себя заметив, что в случае с Достоевским, очаровательно было бы помянуть его горячо любимого Бога. Но они в Японии, а в условиях синтоизма всех богов разом не упомнишь. Едва Осаму заканчивает смаковать предыдущую мысль, как его внимание привлекает до боли знакомая светлая макушка, и он снова вспыхивает интересом. А вот и новая жертва, думается Дазаю. А ты чего занятного расскажешь? — Ацуши, — восторженно, словно ребенок, увидевший самую интересную игрушку в мире, окликает его Осаму, привлекая внимание проходящего мимо паренька. Явно полностью погруженный не то в свои мысли, не то в происходящее на экране телефона Накаджима от неожиданности едва заметно вздрагивает, что, конечно же, не может ускользнуть от внимания Дазая. У того не иначе как дурная привычка ни с того ни с сего сваливаться на голову Ацуши, путая мысли и планы. Он застывает посреди дороги, неуверенно показывая на себя пальцем, мол, а Вам точно я нужен? Точно-точно, не отвертишься. Осаму спешит откланяться своей компании, решив надоедать уже знакомому первокурснику: он быстро тушит сигарету в пустую банку из-под чьего-то энергетика у ног и возвращает недопитый кофе его премилой обладательнице. — Славного вечерочка, а я побежал, — Дазай показательно скромно целует девушку в щеку и под аккомпанемент чужого возмущения своим позорным бегством упархивает к покорно ожидающему его Накаджиме. — Ацуши, душа моя, я соскучился! — нараспев протягивая гласные в словах, приветствует Осаму стушевавшегося знакомого. — Куда собрался? Ах, куда угодно, только забери меня с собой: последние пары удел унылых людишек, не умеющих наслаждаться жизнью, что дана нам лишь раз! — Дазай, что угодно, только немного потише, — Накаджима машет руками, — а то кажется, что мы на сцене в театре. — Вся жизнь — театр, — цитируя популярное выражение Дазай так или иначе делает голос на полтона тише, — а люди — лишь актёры в нём. — Да-да, но я надеялся закончить сегодняшний день без публичных выступлений, — первокурсник устало вздыхает, да так, что впору проникнуться его трагедией. — Что, тяжело тебе гранит науки даётся? — сочувственно хлопает его по плечу Осаму. — То ли ещё будет. — Знаете, это меня ни капли не успокаивает, — Ацуши вздыхает и напоминает себе, что с большей частью проявлений Дазая нужно просто смириться. Понять, простить, принять. — Жизнь любого разумного существа наполнена страданиями, свет мой, — изображая не иначе пожилую матрону причитает эта королева драмы. — И поэтому Вы прогуливаете учебу, — понимающе кивает первокурсник, — ужасно Вам сочувствую. Но я собрался на подработку и не смогу составить компанию в Вашем горе. — Я к тебе со всей душой, а ты разбиваешь мое сердце, — Осаму показушно хватается за грудь. — Снова дети? Ацуши, ты так молод, а тратишь свою юность на пустоголовую малышню. Хотелось бы сказать, что эта самая «пустоголовая малышня» во многом поумнее самого Дазая будет, но Накаджима, неизменно, слишком мягкий для того, чтобы высказывать свои критичные мысли вслух. По крайней мере, настолько критичные. По крайней мере, Дазаю. — Это хорошая практика для детского психолога, — Ацуши только пожимает плечами, все так же продолжая свой путь, несмотря на увязавшийся за ним балласт. — У вас даже еще специализации толком нет, — продолжает нудеть оный, — где твой дух юности, Ацуши? Ответ «там, где ваша ответственность» также отметается, пока Накаджима проверяет телефон. Времени у него с запасом, хватит на то, чтобы куда-нибудь аккуратно сбагрить Дазая. — Я трачу своё время на то, что мне нравится, Вы — на то, что нравится Вам, — терпеливо поясняет он, не иначе как заимев в своей родословной парочку святых великомучеников, — насколько я помню, Вам в другую сторону, если Вы не планируете меня провожать. — Не любишь ты меня, — страдальчески выдает Осаму, — никто меня не любит. — Вам прекрасно известно, что это не так, — Накаджима останавливается на развилке, мягко улыбаясь Дазаю. — Ну, я пойду? — Ну давай хоть покурим вместе минуточку? — не унимается этот взрослый ребёнок. — Я не курю, а Вы курили только что, поберегите легкие, — паренёк обезоруживающе улыбается. — Удачи, и выберете пальто потеплее — холодает. Ацуши всё-таки откупается от Осаму искренней заботой, а потому уходит своей дорогой, оставив последнего маяться от безделья и задаваться вселенским вопросом «чем бы заняться?». Точно не учебой, и ещё точнее — не проектной деятельностью. На часах время воспрянуть духом из-под гнета высшего образования, на горизонте ни единого перспективного собутыльника, ну, или хотя бы просто хорошего слушателя. Одасаку в это время всё ещё по уши в работе, Анго в работе по самую макушку и все двадцать четыре часа в сутки. И вот ради этого нужно усердно учиться? Чтобы стать пленником офисного кресла на веки вечные? Ну уж не-ет, другого дурачка ищите. Близится начало следующей пары, и студенты активно ссыпаются ко входу в университет. Но Дазая, естественно, это совсем не касается, он уверенно продолжает идти в противоположном направлении, полностью игнорируя сам факт наличия в расписании всех последующих занятий. Солнечное сентябрьское небо и безлюдная дорожка, на которую он сходит, создают какую-то особую и очень непривычную атмосферу. Единственным звуком из всей привычной какофонии остаётся лишь тихий шелест первых опавших листьев под ногами да едва уловимый белый шум мегаполиса на фоне. Внимание Дазая привлекает особенно большой лист. Парень вспыхивает интересом и следующие несколько шагов подталкивает его ногой, наблюдая за тем, как лист постепенно распадается на части. Но интерес к этому увлекательному занятию Дазай успевает потерять ещё до того, как лист превращается в клочья окончательно. Вот так пинать человеческое терпение ему всяко веселее, чем иметь дела с неодушевлёнными предметами. Только вот именно сегодня и именно сейчас все красивые девушки, с которыми он, непременно, нашёл, о чем поговорить, и просто знакомые, к делам которых он мог испытать хоть каплю любопытства, резко захотели поучиться вместо того, чтобы праздно шататься возле здания кампуса. Иногда Дазаю кажется, что окружающие его люди озабочены чем угодно в этом мире, но только не его прекрасной персоной. Что, между прочим, обидно! Но, в общем-то, для начала семестра это достаточно типичная картина. Снова все пообещали себе начать прилежно учиться, снова все примерно ходят на пары с первого же дня и также примерно заполняют тетради бестолковыми лекциями. Жаль, что это всего лишь один большой самообман, думает Дазай. Всё это уже пройдено и не раз. Неделя-вторая, и всё вернется в привычное русло — посещающих пары снова можно будет пересчитать по пальцам, а записывать лекции хорошо если будет хотя бы несколько человек, которые совершенно искренне верят в то, что если они в тупую будут конспектировать каждое слово за преподавателем, то в их пустых головах, непременно, что-то отложится. Сделав ещё три шага, Осаму останавливается, задерживая взгляд на опавшей листве под ногами и замирает, пытаясь откатить мысль немного назад. «Прилежно учиться, да?» На его лице проступает тень полуулыбки. Прилежно учиться это неплохо. Прилежно учиться — весьма похвальное стремление, учитывая, сколько себя нужно в эту учебу вложить. Особенно, если стремление искреннее. Но для чего же так сильно стараться, вкладываться в учёбу, не спать ночами и в огне готовиться к предстоящим экзаменам? Дазаю не знакомы подобные переживания, но он постоянно наблюдает за людьми и отмечает самые любопытные для себя моменты, поэтому, в целом, дать ответ на этот вопрос может. Людям свойственно верить в лучшее, и они искренне убеждены в том, что все их старания полностью окупятся, а то и с процентами. Им кажется, чем больше сил они вложат, тем лучше будет результат. Вот будут они хорошо учиться, значит, и на работе хорошей работать будут. Работать на хорошей работе будут — будут хорошо жить. Учитывая репутацию Тодая — не просто хорошо, а припеваючи. Дазай останавливает поток своих размышлений, выдерживает секундную паузу, а потом додумывает мысль: «Хорошо жить, чтобы однажды умереть». И тянет красивые губы в бледной улыбке. «Как прозаично» — думает Осаму, не снимая с лица застывшего выражения. Его взгляд упирается в зазубренные листья, длинные и острые кончики которых загибаются кверху, показывая бледную изнанку. Люди так серьёзно относятся к жизни, чтобы умереть. Дазай склоняется, чтобы поднять несколько особенно приглянувшихся ему листьев. Самому ему мало что известно о серьёзном отношении ко всему происходящему вокруг и к жизни, в целом. Ему просто непонятно, как это и для чего. Ведь зачем заморачиваться, если можно не заморачиваться? Более того, Осаму ведь даже не знает, в какую сторону через минуту подует его ветер. Вдруг в этот светлый сентябрьский день, на этом самом месте, он встретит самое милое и очаровательное создание в лице какой-нибудь красивой девочки, которая проникнется его трагедией и радостно разделит с ним его мечту о двойном самоубийстве? Дазай накрывает ладонью щеку, на которой выступает лёгкий румянец, и улыбается своим фантазиям. О, он был бы просто счастлив. Тогда уж точно больше не придется думать, чем бы себя развлечь. И весело, словно заигравшийся ребенок, подбрасывает ворох собранных листьев в воздух. *** Пока Осаму упивается мыслями о собственном моральном господстве, попутно предаваясь сладким мечтам о фееричном уходе из жизни, Фёдор, неплохо осознавая, с кем в одной лодке оказался, сливается с разношёрстной студенческой толпой, в своём темпе двигаясь на следующую пару. У него ещё не одна, а целых две. Неподъёмная ноша для всякого легкомысленного дурня, но Достоевского сложно вымотать дополнительными знаниями. Люди утомляют, информация — нет. Стоит отдать должное преподавателям этого места, материал в большинстве случаев подаётся достаточно структурированно, чтобы не забивать головы поступивших сюда с таким трудом новобранцев шелухой и мусором. Правда, большинство даже не в состоянии оценить то, что им досталось — унылая привычка заучивать «так, чтобы от зубов отскакивало», присущая, что родной стране Фёдора, что здешнему народу, дурно сказывается, когда приходит пора работать с чуть более абстрактными вещами. Несколько часов пролетают мимо, ставя Достоевского перед фактом окончания последней пары и, о ужас, наличия у того свободного времени. Почему бы не прогуляться в библиотеку в таком случае? Его не ждёт у кампуса компания друзей-приятелей, а последнее сообщение от кого-то хоть сколько-нибудь небезразличного датируется утром вчерашнего дня. Только глупец решил бы, что Фёдора что-то не устраивает в таком порядке вещей, он не особенно обращает внимание на шепчущихся за спиной одногруппников. Что должно произойти, чтобы у них вконец пропало всякое желание растормошить чужой отстранённый и молчаливый образ? Человеческое стремление к общности даже очаровательно в некотором роде, когда смотришь на него со стороны. Общество осознанно и неосознанно пытается включить в процесс каждую из доступных деталей. Механизм внутри Достоевского не подходит. Он привычно держится в стороне, не проявляет интереса и закрывается в собственном моно-микро-мирке, уверенный, что не ему здесь становиться причастным, когда роль всех остальных деталек у его ног — быть ведомыми. Дазай ведь, шут гороховый, тоже ни разу не является полноценной составляющей ни одной из многочисленных компаний, в которых успел отметиться. Сколько девушек в этом университете, считают себя его девушкой? А сколько убеждены, что вот-вот ею станут? Как же патетично. Грязь за дружелюбно улыбающейся маской ничуть не менее маркая, чем та, что наполняет самого Достоевского. Только у Осаму ещё и ветер в голове вместо полагающихся всякому человеку мозгов. Иначе и не скажешь, когда тот резко пропадает со всех радаров, будто избегая совместных пар с экономистами, и едва ли приходит на половину занятий в принципе. Чего Фёдор не может не заметить. Не то чтобы Достоевский ожидал от этого субъекта чего-то другого. Дни продолжают сменять друг друга. Фёдор ходит на пары ровно по расписанию, добывает в библиотеке необходимую литературу, вечерами пишет черновик проекта и в перерывах размышляет о своих планах на ближайшее будущее. Отметка в календаре переваливает за две недели сентября, когда приходит время уже третьей пары по проектной деятельности. Достоевский беглым взглядом осматривает аудиторию. Он точно не знает, сколько в сумме человек должно присутствовать, но видит, что сегодня дошла едва ли половина. Интересно, зачем вообще было поступать в университет, если учеба, в конце концов, так быстро наскучила и стала скорее тяжким бременем, нежели возможностью? Глупые и бесполезные, подытоживает про себя Фёдор и переводит взгляд на черновик, который успел набросать за две прошедшие недели. Что он имеет на сегодняшний день? Содержание, список литературы, описание организационно-правовой формы предприятия, в выборе которой он до конца не уверен, и напарника-дурачка. Фёдор поднёс обкусанные пальцы к губам. Негусто. Такими темпами решать эту задачу он будет ещё очень долго. — Успела уже что-то накидать? — перебивает его размышления разговор позади. Голос женский и незнакомый Фёдору. Вероятно, кто-то с юридического. Он хорошо знает всех на своём факультете, заочно знает всех особо отличившихся в Тодае и, конечно же, знает тех, кто мог быть ему в чём-то полезен. Но, похоже, эта кто-то бесполезная настолько, что даже по голосу узнать не получается. — Сложно сказать, — отвечает ей другой, уже более знакомый Фёдору голос. Кажется, староста одной из групп юристов. Девушка выдерживает небольшую паузу, а после продолжает: — Вообще, нашла вчера в интернете что-то очень похожее на правду на случай, если попросят показать, что уже сделано, — она стучит ручкой по столу — что с этим дальше придумать можно — пока не знаю. Действительно, в большинстве своём студенты предпочитают не тратить на учебу много времени и идут по пути наименьшего сопротивления — чаще всего, откупаются от преподавателей докладами, скачанными по первой ссылке в интернете. Ведь нет ничего проще, чем копипастить чужие мысли, верно? Особо же важные персоны убеждены в том, что всё вокруг них продается и покупается, и знания — в том числе, только цену назови. Одна из таких персон, кстати, учится с Фёдором в одной группе. Фицджеральдом зовут. Фёдор переводит взгляд с черновика на пальцы в раздражающих красных заусенцах. До чего примитивно. У Достоевского же не вызывают никакого доверия работы, написанные на скорую руку неизвестными авторами. Если уж и пользоваться источниками, то только проверенными. Разговор позади становится громче: — Не переживай, всё равно всё будет делаться в последний момент, не иначе, — хихикает неизвестная, а затем вкрадчиво интересуется, — лучше расскажи, как у вас там дела с Дазаем? Совсем его не видно в последнее время. — А что рассказать? У нас всё хорошо, — скупо отвечает вторая, явно не желая делиться подробностями своей личной жизни. Фёдор улыбается. Очередная? Что ж, он должен был догадаться. Но хочется заметить, что хотя бы здесь Дазай сделал грамотный выбор. Крутить роман со старостой равно обеспечить себе идеальную посещаемость на дисциплинах, где преподаватели предпочитают не тратить время на перекличку и перекладывают эту функцию на чужие плечи. Как, к примеру, на проектной деятельности. Но подружка старосты не отстаёт: — Расскажи же, мне ведь так интересно. Ответа не следует, но сдаваться она явно не собирается: — Что это? Сообщение от Дазая? — стол позади слегка покачивается — «Милая, сегодня вечером иду в бар с друзьями»… Эй, я не дочитала! Однако продолжения их беседы Фёдор уже не слышит. Он улыбается и отрывает ещё один заусенец на пальце. В грудине зажигается что-то особенное, что-то весёлое и злое одновременно. Неважно, сколько времени займёт решение задачи и к каким способам придётся прибегнуть на пути к её решению, Достоевский, в конце концов, с ней обязательно разберётся. И здесь Осаму Дазай ещё должен будет исполнить свою роль.