You have some problems now

— Суици-и-ид… — вымученно тянет Дазай, укладываясь головой на заваленный учебниками стол. — Давай, соберись, у нас ещё даже первый раздел не дописан. — Достоевский парирует по факту, не щадя. К концу второго часа Осаму не понимает, на кой чёрт вообще согласился на эти встречи по работе над проектом. Учиться с Фёдором оказывается невероятно сложно и изнурительно. Руководствуясь принципом «надо», планку устанавливает тот просто недостижимую, перерывов не делает от слова совсем, а питается святым духом и мучениями своих недругов, не иначе. Сначала они минут сорок листали какие-то пыльные экономически книжки, Достоевский что-то в них без конца искал, подчёркивал, а теперь сосредоточенно перепечатывает это всё в вордовский документ. Что за старомодное занятие? Кто вообще в век Интернета пользуется этой макулатурой? Дазай не понимает. Он поворачивает лицо в сторону Достоевского. Фёдор по-прежнему гипнотизирует монитор ноутбука, ни на секунду не отводя от него взгляда, кажется, даже не моргая, а его пальцы бегают по клавиатуре с такой скоростью, будто за ним гонится кто. — У тебя сейчас клавиатура загорится, — комментирует Дазай, но ответа не получает: Достоевский как набирал текст со скоростью света, так и продолжает набирать, не уделяя первому абсолютно никакого внимания. Осаму, конечно, прекрасно понимает, что просто так его отсюда не отпустят, но в смысле он не получил ответа? Его, что игнорируют? Не, так не пойдет. Потому, хоть и с трудом, но возвращает себя в вертикальный мир и наклоняется к плечу Фёдора, чтобы разглядеть, чего и сколько он там уже настрочил за это время. Достоевский вдарил текста неслабо: уже допечатывает пятнадцатую страницу и вот-вот расправится с подразделом про конкурентный анализ. Если верить плану, который они накидали ранее, до конца первого раздела ещё плюс-минус страниц пять со всеми выводами. На самом деле, не так много, как могло быть, значит, скоро эта пытка закончится, и можно будет отправиться восвояси. — О, как же я устал! — деланно восклицает Осаму, опрокидываясь на спинку стула. «Устал после того, как ничего не сделал, молодец какой» с удовольствием озвучил бы Достоевский, но лишь делает вид, что у него встроенный фильтр от спама, и снова не обращает на того никакого внимания. — Ох, ещё немного, и у меня случится перегру-у-уз, — никак не унимается Дазай и достаёт из кармана телефон, — Сделаю-ка я перерыв и проверю Инстаграм, — зачем-то озвучивает свои планы главный «труженик» всея Тодая. Достоевский же всё ещё делает вид, что у него встроенный фильтр от спама, и набирает текст дальше. — О, класс, здесь новые маски появились. Игнорировать. Просто игнорировать, и он сам замолкнет. И Осаму действительно на какое-то время замолкает. Правда, продолжает вертеться на месте, как юла, в попытках сделать какое-то дурацкое селфи, затем пересаживается на противоположную сторону от Достоевского, мол, там свет лучше падает, но сейчас делает это практически молча, хотя бы не мешает теперь нормальным людям писать, на минуточку, их общую работу. Занятие оказывается настолько «увлекательным», что Дазаю оно очень быстро надоедает. Пока Достоевский пытается добить выводы по конкурентному анализу, Осаму переключается на другое новое — берет один из исписанных черновиков Фёдора и шуршит им ещё примерно полминуты. Достоевский не особо видит его за монитором, да и не хочет — итак терпит это ходячее недоразумение уже третий час, но победоносно улыбается. Вот она, стадия принятия, когда в один момент осознаёшь, что никак тебе от своего дела не отвертеться и никуда не сбежать. Даже если будешь до последнего игнорировать задачу, закрывать на неё глаза, руководствуясь принципом «не вижу проблемы — значит, нет никакой проблемы», никуда она не денется. Рано или поздно, придётся к ней приступить. И, раз сегодня Достоевскому пришлось взять на себя роль первопроходца и основной функционал, а ноутбук у них один на двоих, Дазай пускай пока посидит и почитает всякие разные умные слова, глядишь, прибавится чего в голове, и толку от него окажется хоть немногим больше. Довольствуется своей мыслью Фёдор недолго — в следующую же секунду он чувствует, как в лоб ему прилетает что-то очень лёгкое, почти невесомое, но всё же ощутимое. — Страйк! — озвучивает Осаму с противоположной стороны стола, ещё и с такой радостью, будто он выиграл эту жизнь. Не очень понимая, что только что произошло, Фёдор дотрагивается до лба и опускает удивлённый взгляд на стол. Самолётик. Самолётик из его черновиков. Дазай сделал из его черновиков чёртов самолётик. Достоевский глядит то на давящегося смехом Осаму, то на бумажный самолётик. Ясно. Кажется, сегодня Осаму чёртов Дазай решил окончательно его довести. И это же прекрасно, просто замечательно. Отличный повод наглядно продемонстрировать бездельнику, как он был сейчас не прав. Фёдор поднимается из-за стола, не отводя лазерного взгляда от тупо хихикающего Дазая, выражение его лица остаётся невозмутимым. — Вставай, — холодным тоном приказывает Фёдор. — А? — подвисает Дазай, указывая пальцем на себя, мол, «а точно я?». — Вставай, говорю. Тон Достоевского становится ледяным настолько, что по спине невольно пробегает лёгкая дрожь, но Осаму моментально возвращается в это своё развесёлое настроение. Уж кем, но Достоевским его не напугать. В конце концов, крыс бояться — в Тодай не ходить. — Да ладно тебе, это была всего лишь шутка, расслабься, — Дазай приподнимает открытые ладони в знак отсутствия злых намерений. — Не заставляй меня повторять. — Но ты уже повторил, — не может не подметить Осаму. И снова встречает этот взгляд, название которому «только попробуй ляпнуть ещё хоть что-нибудь». Делать нечего, приходится встать, а потом, оказывается, ещё и пересесть ровно на то место, где сидел Фёдор минуту назад. Дазая отчего-то эта ситуация смешит только больше, но он сдерживается, почти с детским интересом ожидая того, какое наказание его палач ему уже успел придумать. Когда дело касается пыток, Дазаю кажется, что Достоевскому в этом нет равных. — Кстати, ты забыл, — Осаму, издевательски лыбясь, указывает на ноутбук. Достоевский лишь отзеркаливает его улыбку. — Нет, это ты забыл, что это, — Фёдор указывает на всё тот же ноутбук, в его голосе скользит едва заметная нота презрения, — командная работа. Так что, друг мой, будь добр, продолжи то, что я писал, согласно нашему с тобой плану. — и вручает Дазаю черновик-самолётик. Осаму туповато моргает, споря сам с собой, серьёзно ли сейчас Достоевский, а Фёдор, выдержав паузу, добавляет: — Ты не переживай так, я же никуда не ухожу и буду тебе помогать. Эти слова Дазаю ой как не понравились. Кажется, просто напоминание о том, что обращайся, сколько хочешь, я здесь, с тобой. Но нет, этот случай точно не про Фёдора, вот совсем. — Кстати, — снова обращается к нему Достоевский, не стирая с лица улыбки, — потом ещё нужно будет написать основные выводы страницы на две-три по всем пунктам и, конечно же, вычитать. С самого начала. Пытка для Дазая оказалась слишком изощрённой. Признаться, он был почти полностью уверен в том, что Достоевский вообще не доверит ему такое серьёзное дело, как самостоятельное написание проекта. Осаму, конечно, не любитель всей этой писанины, больше напоминающей написание сухой отчётности, и всегда старался её избегать, прося помощи у своих девочек, но и далеко не дурак и совершенно спокойно справился бы с этой задачей примерно за полчаса, если бы работал самостоятельно. Но хуже всего в этой ситуации оказался только сам Достоевский, который так участливо говорил ему про помощь, но совсем забыл уточнить, что такое эта «помощь» в его понимании. Фёдор оказался просто невыносим — как будто только и искал, к чему бы придраться в написанном и чего бы исправить. Это ему не так, то ему не эдак, это, вообще, плохо звучит, а вот то просто нелогично, нужно исправить. Словом, раскритиковал и уничтожил почти каждое предложение, написанное Осаму. Через ещё полтора часа мучений Дазая Фёдор решает, что с его нерадивого напарника достаточно: — Считаю, что получилось превосходно, добавить мне более нечего. — похлопывает в ладони, — А ты что думаешь, Дазай? — Суици-и-ид, — еле живым голосом отвечает Осаму, — хочу суици-и-ид. — Объём выполненной тобой работы равен объёму выполненной работы первоклассника, но раздел мы закончили и это главное. На сегодня достаточно. Дазай раньше думал, что Достоевский к нему немилосерден, но это, оказалось, были ещё цветочки. А ягодки — вот они. И если Осаму сейчас пойдёт и сбросится с главного корпуса, это будет намного менее мучительный уход из жизни, чем тот, что заготовил для него дорогой напарничек. Теперь и сам Осаму может с уверенностью сказать, что раньше с ним были нежны. А сейчас… сейчас это переходит из категории душеспасительных страданий в самые настоящие адские муки. Бесчеловечные пытки бюрократией! Не будем показывать пальцем, кто с ними тут жизнь связал на добровольных началах. Фёдор тоже Осаму привычно уже не одобряет. Свобода воли — божий дар, и как он им распоряжается? Подумать только! И не скажешь, кто глупее и бесполезнее: ребёнок из ясельной группы или Осаму Дазай. Ладно, отдадим ему должное, он хотя бы под диктовку писать умеет. Иногда даже слово в слово, какой молодец. А ведь у Достоевского, помимо этого отсталого, сегодня были ещё планы. И даже всё ещё есть, подумаешь, несколько лишних часов придётся отобрать у своего ночного сна, должно быть, по меркам Тодая это ещё маленькая плата за то, чтобы лицезреть подле себя этого шута горохового. Он не то, что сам учится через пень колоду, так он ещё и всем окружающим мешает! Интересно, как много загубленных успеваемостей у девушек на его счету? А ещё и ценителем считается, срам да и только. — На тебя посмотришь, так покажется, что даже перекур не чаще раза в год дозволен, — ноет самопровозглашенная королева драмы, медленно собираясь на выход. — Курение — вредно для твоего здоровья, — нравоучительно отвечает ему Фёдор, — береги его, ты ведь мне нужен. И от этого «ты мне нужен» не веет вот решительно ничем хорошим, особенно, в том случае, если Дазай снова решит демонстрировать мерзкие стороны своей натуры. Конечно, в случае его сторон, противны Достоевскому решительно все, но некоторые ещё вроде как можно и потерпеть, тогда когда за новые выкрутасы тот, непременно, с удовольствием казнит Осаму на месте. Погребёт под работой так, что тот вскроется прямо в библиотеке, помяните его слово. И тогда останется похоронить надоедливого типа где-то за плинтусом. Фёдору неинтересно, куда упархивает его неблаговерный, стоит им только покинуть библиотеку, спасибо, что хоть с собой не зазывает, а то Достоевский уже сыт его обществом по самое горло. Сам же он мирно направляется в общежитие, чтобы продолжить работать уже там. Ему всё ещё нужно закончить статью для одного… скажем, «приятного» во всех смыслах преподавателя. Фёдору как-то даже думалось, что будь тот студентом, то смог бы составить неплохую конкуренцию самому Достоевскому. И Дазаю, к слову, тоже, но разве можно назвать конкуренцию с ним чем-то неплохим? Скорее уж какой-то досадной глупостью. Клавиатура привычно ложится под уставшие пальцы, когда Фёдор возвращается за работу и гробит своё зрение ноутбуком в тёмной комнате, но свет включать не хочется, он раздражает и отвлекает от мыслей, заставляет щуриться и хотеть укрыться от его настойчивого присутствия во мраке. Лёгкая светобоязнь — типичный признак переутомления и недостатка сна, но кого и когда останавливали неудобства? Точно не Достоевского. Он занимается статьёй до полуночи, скидывая её на вычитку уже в первом часу ночи. Его помощник, младшекурсник с интересным именем Сигма, тоже ещё не спит, хоть и не страдает повышенным трудоголизмом. Он быстро отвечает и обещает быстро управиться. Но ставит ультиматум, чтобы Достоевский шёл спать — всё равно готовую версию с правками сбросит только утром. Фёдор — перфекционист до мозга костей, привыкший перепроверять всё от и до, он просто не позволит отправить себе статью, не перепроверив её ещё разок после вычитки, и Сигма это хорошо знает. Несмотря на то, что их даже хорошими знакомыми не назвать, так себе товарищи по несчастью, то есть, по научруку, человеком Сигма оказался хорошим и внимательным, на такого рука не поднимется ругаться или вымещать недовольство за его не всегда удобную заботу, кем бы ты ни был. Чем-то похож на того паренька, с кем давеча столкнулся Достоевский, разве что, Сигма экономист, а паренька Фёдор так и не узнал. Да и незачем ему, пусть живет в покое, подобные ему стоят того, чтобы их оставили в покое. Противиться тому, что все дела на сегодня закончены, глупо, особенно, если завтрашним днём вставать к первой паре, и Фёдор наконец-то начинает готовиться ко сну, обдумывая свои дальнейшие шаги. Быть кукловодом закулисами — определенно, неплохая роль, но пока что объём работы таков, что хотя бы здоровье своё в рамках удовлетворительного удержать. Японцы. Нация высокой смертности от перетруждения. А Достоевский? Русский, тяготеющий к чужим национальным ценностям? Просто смешно. На контрасте со спокойным временем у Фёдора, Осаму отправляется покорять ночной город, а если точнее — бары этого прекрасного ночного города, рассыпавшегося с наступлением сумерек сияющими драгоценностями огней. Лад у Дазая самый что ни на есть романтический, сердце просит любви, а пятая точка, как всегда у него это и бывает, приключений. Душа, воспрявшая из-под завалов проекта, поёт, а тело тянет на что-нибудь горячительное. Из-за временного закрытия Люпина приходится найти ему замену в лице ближайшего бара, куда Осаму направляется, силком вытащив своих дорогих товарищей — Анго и Оду — из лап срочных и не очень дел. Работы всегда будет много, а замечательный друг и товарищ у них только один, ваш незабвенный Осаму Дазай! И какой же вечер в кругу хороших друзей без алкоголя? Вот так-то, привычный виски за неимением любимой марки на этот вечер вытесняет портвейн, но менее веселыми от этого россказни Дазая не становятся. — …и он та-ак на меня посмотрел, вы бы видели! И это из-за какого-то жалкого бумажного самолетика! — Может, этот листок, из которого ты делал самолетик, был ему очень дорог? — на полном серьёзе спрашивает Ода. Анго на его вопросе глухо посмеивается в кулак, а Дазай словно не слышит и продолжает, сопровождая активной жестикуляцией каждое своё слово: — …а потом он усадил меня за ноут, сказал «пиши, я помогу», а сам только и делал, что мешал! Причитал ещё без конца «поправь это, убери то». Ничего себе помощь! Середина недели — не самый популярный день для тусовок, потому в заведении посетителей вместе с персоналом можно пересчитать по пальцам, и эти россказни слышат буквально все. Анго не убирает руку от лица — привычно пытается прикрыть непроходящую улыбку. Хоть лично его заказ сегодня скромен — один бокал на вечер — алкоголь своё дело делает, и его приятно веселит всё происходящее. И Осаму, возмущенный тем фактом, что его, какой ужас, заставили учиться, и персонал, с интересом ожидающий продолжения истории. — Смотрю, совсем нелегко тебе живётся в этом семестре, — подытоживает Сакагучи рассказ Осаму. — И не говори, сплошной стресс, — драматично выдыхает Дазай в ответ, — мы только один раздел доделали, а у меня уже голова кругом от всех этих таблиц, конкурентных анализов по Майклу Поттеру… — Ты имел в виду, по Майклу Портеру? — поправляет его Анго. — А без разницы, всё равно ничего непонятно, но о-о-очень интересно, — Осаму опустошает второй бокал. Вот уж кто сегодня на количество выпитого не скупится, так это Дазай. И его совсем не смущает факт того, что завтра к первой паре, а он просит повторить заказ уже в третий раз. И что первой парой идёт та самая проектная деятельность, отсутствие на которой Достоевский ему обязательно припомнит, его тоже не смущает. Это — проблема будущего Его, потому разберётся с этим завтра. Тему о Достоевском Осаму больше не поднимает, достаточно разговоров об этом стрёмном типе на сегодня, и остаток вечера проходит в более спокойном формате. Разве что, едва дослушав рассказ о текущих благотворительных проектах Оды, Дазай переключает всё своё внимание на официантку, которая одаряет его дружелюбной улыбкой, подавая заказ на соседний столик. Слово за слово, и вот номер её телефона уже красуется в телефонной книге Осаму. Картина привычная настолько, что у окружения Дазая к подобному иммунитет. Потому, пока тот переживает очередной порыв пятиминутной влюблённости, Анго и Ода успевают расплатиться за заказ. Уходят они раньше обычного, завтра, всё-таки, день рабочий (а у кого-то учебный). Довольно непривычно, но ничего не поделать — учёбу утром прогулять можно, а работу — нет. Как же скучен этот взрослый мир, сплошные в нём ограничения, из-за которых даже не сорвёшься никуда в ночь. Очень жаль, а так хотелось! С утра Дазай просыпается не в своей квартире и сначала не узнаёт ни дивана, на котором лежит, ни комнаты. Он нередко испытывает ощущение дезориентации по утрам из-за постоянных ночёвок вне дома, потому не особо беспокоится и лишь пытается собрать себя и остатки здравого смысла. Вчерашние принятые решения отзываются в голове лёгкой болью, во рту сухо как в пустыне, но, в целом, жить можно. Квартиру Осаму всё же узнаёт и довольно быстро. Стоит только ему принять вертикальное положение, как события прошедшего вечера словно по щелчку восстанавливаются в памяти. Перед тем, как они с Анго разошлись, Одасаку привычно предложил Дазаю остаться переночевать у него, Дазай же привычно согласился. На часах время выдвигаться на учёбу и работу. Практически каждое движение напоминает Осаму о том, как он был вчера не прав, когда так самоуверенно опустошал третий бокал портвейна. Привести себя в чувства у него получается только после трёх стаканов чистой воды и одной чашки чёрного кофе. Голова уже не такая ватная, даже практически не беспокоит, но общее состояние по-прежнему доверия не внушает. Оттого соблазн прогулять становится так велик, что Дазай практически поддаётся ему и хочет уже обратно принять горизонтальное положение. Но реальность такова, что в универ идти надо, хотя бы на первую пару, иначе ещё хоть один прогул, и ему точно несдобровать. Что он там вчера про это говорил? Что это — проблема будущего Его? Что ж, будущий Он не в восторге. Предложение Одасаку подбросить Дазая прямо до универа звучит просто замечательно, на машине весь путь занял бы не более десяти минут, но Осаму отказывается, аргументируя свой отказ тем, что не очень это безопасно. Водится там у него нечисть всякая, знаете ли. Вязкие утренние пробки начинают замедлять движение общественного транспорта, потому Дазай предпочитает пройтись пешком. От дома Оды до Тодая своим ходом плюс-минус минут двадцать, что всё ещё быстрее, чем на транспорте. Времени достаточно, хватит и на то, чтобы набраться воздуха свободы перед полуторачасовым заточением, и на то, чтобы покурить с сокурсниками у кампуса. По пути он заходит в один из университетских мини-маркетов за бутылкой воды, которую практически сразу же вливает в себя. Возможно, стоило взять объём побольше, чтобы хватило хотя бы на первую пару, всё равно на остальные Осаму уже разрешил себе не идти. Но возвращаться в мини-маркет Дазай уже не будет, потом у кого-нибудь из своих просто выпросит. Рабочие будни похожи на уробороса, что кусает сам себя за хвост. На смену хорошему вечеру всегда придёт унылое утро, свободное время закончится, и на горизонте непременно нарисуется куча дел, не терпящих отлагательств; леденцовые окна многоэтажек погаснут, а домочадцы разбредутся по рабочим местам, лишь бы заработать себе на жизнь. Ну что за унылая картина жизни? Несчастные зайцы эти ваши обычные люди, ей богу. В аудитории этих несчастных оказывается непривычно много, видать, не только в паре Дазая один тянет в свою учебную трясину второго, ведь чудище о двух головах куда продуктивнее, чем с одной. Достоевский уже сидит на своём месте, копаясь в собственных записях, оставив, как удачно, свою бутылку воды без всякого присмотра. Осаму со старческим стоном падает рядом, получая свою дозу свежего утреннего игнора, и тянется к чужому добру. Фёдор не успевает среагировать, и вот Дазай присасывается к его воде, заливая свой похмельный сушняк. Вот только вместо легкого недовольства на лице Достоевского неподдельное отвращение, и вор чуть не давится под подобным взглядом. — Друг мой, — начинает он, отдышавшись, — что это за выражение такое? Тебе жалко воды для своего дорогого партнера? Фёдор смеряет его безэмоциональным взором. — Ничего. Теперь это твоя бутылка. И возвращается к прерванному занятию. Откуда Осаму знать, что после недосыпа всегда хочется пить, а терморегуляция слабого организма Фёдора начинает вытворять черт те что. Потом купит себе новую бутылку в автомате на перерыве, ладно уж. А допивать за этим…увольте, подхватит еще чего. — Ну ты чего? — Дазаю всё мало, — обиделся что ли? Я всё возмещу, только не гневайся! Достоевский мученически вздыхает и смотрит на этого юродивого всепрощающим взглядом инквизитора. — Обида — слишком бесполезное и пожирающее чувство, Осаму Дазай, неужто ты думаешь, что я стану тратить свои силы на что-то подобное? — Фёдор бледно улыбается. — Казалось бы, так хорошо разбираешься в человеческой натуре, а на деле столь наивен. Раздражение переполняет, но Достоевский привычно смиряет себя, не позволяя чувствам проявиться в своём внешнем облике. — Я немного раздосадован тем, что из-за твоего эгоизма теперь не смогу пить всю пару, но я прощаю тебя, как и должно, можешь не переживать. Можно подумать, Дазая может взволновать чужое мнение, ей богу. Утомлённый Фёдор просто не хочет иметь дело с издержками существования пустоголового Осаму, но ничего не поделаешь, коли судьба так жестоко над ним подшутила. Сегодня Достоевский немного не в форме и даже не может придумать ничего достойного в ответ на глупую издёвку Дазая. Ну а чем ещё обозвать его слюни в своей бутылке? Как будто подружек своих обобрать не мог, уж они-то точно не против слюней Осаму. — Я не подумал, — как-то растерянно отзывается Дазай, не ожидав такой реакции, — давай я сейчас сбегаю за новой, ну? — Сиди и учись, это всё, что от тебя требуется, — отмахивается Достоевский, наблюдая за появившимся в аудитории преподавателем. Дазай тоже понимает, что так просто его сейчас тоже никто не отпустит, и уныло поднимается со своего места вместе с другими студентами для приветствия. Фёдор опускается на своё место тяжело, придерживаясь за парту. Кажется, у него тоже болит голова, и если Осаму уже успел выпить кофе и несколько литров воды, Достоевскому с утренним рационом так не повезло. Он даже воды всего несколько глотков за утро сделал, не говоря уже о такой времязатратной процедуре, как выпить кофе. — Ты в порядке? — настороженно спрашивает Осаму. — Лучше всех в этой аудитории, — тихо отзывается Фёдор, функционирующий исключительно на силе воли и муках Дазая от необходимости учиться. Пара идёт своим чередом, преподаватель даже успевает опросить нескольких человек о том, как продвигается их работа и на примере разобрать самые распространённые ошибки. Достоевский слушает, но без особого интереса, в его работе нет и быть не может ошибок, по крайней мере, когда он удовлетворен результатом. Осаму ведёт себя на редкость прилично, по сторонам не крутится, только в телефоне переписывается, и то, уделяя всё-таки внимание происходящему в аудитории. А ещё обеспокоенно поглядывает на Достоевского, подозревая, что с ним что-то не так. Проницательный засранец, этого у него не отнять. Фёдор мысленно досадует на слабое тело, внешне же оставаясь чудо-студентом и делая пометки в своих записях. На очередном абзаце на страничку капает первая тёмная капелька, Достоевский даже поначалу не понимает в чем дело, пока на его листе не красуется уже несколько красных капель. Тогда Фёдор проводит пальцами по своему лицу и понимает, что у него кровь. Первым делом он запрокидывает голову, наплевав на возможность тошноты — нужно спасти конспект. Потом толкает локтем в бок замечтавшегося рядом Осаму. — Дай салфетку, пожалуйста, быстрее, — тихо шепчет он, не желая привлекать внимание. Осаму слушается, но затем во весь голос восклицает, привлекая внимание преподавателя: — О нет, у тебя же кровь! Зажимающий нос Фёдор понимает, что сейчас начнется цирк. Разговоры на задних рядах стихают, и следующая секунда кажется вечностью. Проклинать Осаму Дазая можно сколько угодно раз, но есть ли смысл начинать, если уже все взгляды в аудитории устремлены в их сторону? Ситуация раздражает неимоверно. И почему только всем резко стало так интересно, что же случилось? Лучше бы продолжали залипать в телефонах или вообще не приходили. — Прошу прощения, — привлекает ещё больше внимания Дазай, — ему срочно нужно выйти! Фёдору очень хочется популярно объяснить, кому и куда здесь нужно выйти (конкретно Дазаю конкретно в окно), но кровь предательски не останавливается, начиная просачиваться сквозь пальцы. — Конечно-конечно, помогите ему и проводите до медпункта, — флегматично отзывается преподаватель, кажется, поверив в искреннее беспокойство Осаму о здравии Достоевского. Ну да, как же, десять раз. О чём он беспокоится, так это о том, чтобы превратить крошечный случай в настоящую драму, наполненную самопожертвованием и треволнениями на пустом месте. Фёдор уверен, что не стал бы изображать подобное волнение даже в случае, если у Дазая не то, что кровь пойдёт, да даже если он отчалит в мир иной прямо на паре. А этот…приличных слов на него нету, ей богу, ведет себя чёрт те как, даже на раздражение от его глупых выходок сил жаль. А Дазай выводит Достоевского из аудитории под белы рученьки и о-очень искренне кудахчет над его самочувствием, будто не он тут высосал чужую бутылку воды.