You have some problems now

Информационный век — штука очень занятная и очень удобная, если знать, как ей правильно пользоваться. Так ли часто задумается среднестатистический пользователь современных благ о том, какой след оставляет за собой его присутствие? Причем, не в виртуальном мире, а в самой реальности. Отметки геолокации, платежи, транзакции, случайные фотографии и прочее. Поверьте, не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы научиться пользоваться всей этой информацией, что мы так беззаботно разбрасываемся на ежедневной основе. Даже если вы затворник, каких свет не видывал, не выкладываете фотографий и не отмечаете точки на карте, где вы намедни весело провели время с друзьями, совсем несложно отследить ваши перемещения в практически что любой точке земного шара. Особенно, если вы не бежите за тридевять земель, куда не дотягивается злокозненная пять джи, а просто любите, (исключительно) например, посидеть в баре под лаконичным названием «Люпин» вместо того, чтобы почтить своим присутствием пары в университете и осчастливить недостойных помощью по проектной работе. И если вас зовут Дазай, а ваше имя Осаму, наивно полагать, что собственное легкомыслие вам нисколько не аукнется. Не то чтобы Фёдор полноценно мнил себя карающей дланью господней, но от небольшой порции ежедневного воздаяния еще никто не умирал. Пока. Покуда Дазай предаётся блаженному ничегонеделанию, Достоевский вспоминает, что он, вообще-то, потомственный хакер в десятом поколении и, вообще-то, тот еще умелый сборщик информации. Ну хоть не подаяний, и на том спасибо. Он без особенного труда узнает, чем занимается его неверный вторую неделю подряд вместо того, чтобы вести себя как примерный мальчик и не спихивать свои обязанностей на товарищей. Пусть даже и невольных. «Возлюби ближнего своего» — не просто так велено было, наивный глупец, и каждого отступника ожидает кара соразмерно тяжести своего преступления. Ну, по крайней мере, для начала Фёдор собирается быть нежен. Нежность в его понимании — анонимная наводка о том, что здание, где располагается любимый бар всем известного бездельника, какой ужас, заминировано. И необходимо в срочном порядке эвакуировать мирных граждан во избежание человеческих жертв. А то, что там кто там не допил — дело десятое. На пары надо ходить. Тем временем Дазай стоит под так не кстати нарисовавшимся проливным дождём в глубоких раздумьях о том, какого бога из всех возможных ему стоит поблагодарить за испорченный вечер. А так хорошо всё складывалось, нормально же общались, ей богу. Подумаешь, без конца просаживал здесь деньги, подумаешь, не ходил на пары, подумаешь, не выполнял какие-то ещё задачки. Осаму на секунду подвис. Не ходил на пары, не выполнял задачки. Из всех возможных мест и заминировали именно это, в самом деле? Да нет, вероятно, показалось. Нежностью нашего горе-напарничка взять не получилось, только под дождём вымок. Значит, он любит пожёстче, так и запишем. Следующая ступень их нежных отношений — санэпидемстанция. Им с какой-то радости взбрело в голову проверить на соблюдение санитарных норм место, в котором и тараканам-то есть будет нечего, если только они не решат конкретно нажраться. Заведение, какая досада, на время пришлось избавить даже от своих самых любимых и постоянных посетителей, спасибо, что только на день, а не на всю оставшуюся жизнь. Вот тут-то Дазай и понимает, что за его немилосердным богом кто-то стоит. Кто-то вполне себе смертный, но мнящий себя, по меньшей мере, небожителем, коль вздумал так выделываться в сторону Осаму. Он-то ведь тоже не дурак, во всемирной сети интернет его пока что не забанили, несмотря на кучу веских причин (да-да, кое-кто знает, что ты смотришь по ночам, негодник), пользоваться простейшими приемами и уловками умеет. Конечно, отслеживать своего предполагаемого противника ему не нужно — у него и без этого есть кое-кто в кругу знакомых, прекрасно подходящий на роль злодея в закулисье. И этот кто-то также прекрасно вписывается в теорию самопровозглашенной богоизбранности. Интересно, хорошо ему в общаге живется? Сейчас мы это исправим. Замерзая на улице в компании других таких же несчастных и обездоленных студентов, пока всё общежитие переворачивают вверх дном в поисках кем-то спрятанных наркотиков, Фёдор думает, что в этой жизни правоохранные органы Японии свернули куда-то не туда. И как же (не)удачно! Холодная война на то и холодная, что пока обходится без жертв. Но обе стороны явно переоценивают себя, если им кажется, что все, что бы они ни вытворили — безнаказанно. Каждый из них играет роль наказания друг для друга. Дазай думает, что камень, брошенный в чужой, но в то же время уже знакомый огород — достаточная мера, чтобы показать, что он слишком хорош, чтобы быть гуманным. Однако тешиться своим превосходством ему приходится, увы, недолго. Ровно до того момента, как двери его любимого заведения снова закрываются как для его персоны, так и для всех остальных. И понимает, что поблагодарил он как-то рано — в бар ему не попасть еще целую неделю, в лучшем случае. О том, что санэпидемстанции там так сильно не понравилось, Осаму даже думать не хочет. Но, всё же, есть вероятность, что не нравится им именно Дазай. Точнее, его присутствие в ненужном месте в нужное время. Все его грандиозные планы крысе под хвост, жаль, очень жаль. И решает, что плохо так подводить свое любимое заведение, ведь от этого (всем известного) чёрта, как оказалось, даже режим инкогнито не спасёт. В результате что мы имеем? А мы имеем Осаму, наконец-то явившегося в университет в этом своём дурацком хорошем настроении, чем неописуемо осчастливил всех своих дам. И пусть его пришествие напоминало всем известное явление Христа народу, у Достоевского на этот счет было свое (кто бы сомневался) мнение. Скорее уж, тут придётся кстати совсем другое полотно известного в России художника. Картина Репина. Приплыли. Дазай помимо всех своих прочих преимуществ имеет ещё одно уникальное качество. Он самонаводящийся. Поэтому во время проектной деятельности усаживает свою достопочтенную персону именно рядом с Фёдором, не доставив последнему этим никакого удовольствия. Казалось бы, получите — распишитесь, и ликуйте, конечно же. Но ликование как-то сильно угасает рядом с несмолкающим сломанным радио, которым обращается Осаму, флиртуя сразу со всей аудиторией, не делая исключение даже для лиц мужского пола, хотя в ориентации Дазая сомневаться вроде как не приходится. — Ходит поверье, — начинает Достоевский, вымученно уставившийся в свои конспекты и понимающий, что легкой жизни не предвидится, — если посещать занятия в университете, то неприятностей в жизни становится куда меньше, Дазай. — И как? — снисходительно отзывается тот. — Работает? Ты-то примерный мальчик, у тебя-то в таком случае все-все в жизни должно быть хорошо. И улыбается с таким видом, будто знает, кто является здесь сосредоточением единственного «плохо» в судьбе Федора. Хотя, почему «будто»? — С определённой периодичностью, — усмехается Достоевский, — осечки случаются, но это лишь дело времени и упорства. Только попробуй снова слиться, падла. — Я тебя понял, — пытается заключить перемирие Осаму, — сегодня после пар встречаемся в библиотеке? — Очень на это надеюсь, — с блаженным выражением на лице отзывается Фёдор, более не уделяя ему никакого внимания. Не одним Дазаем Осаму красен Тодай, знаете ли. А ещё, например, лекцией с разбором затруднительных случаев и моментов при работе в паре. Да уж, а как быть, когда твой напарник — сплошной затруднительный момент и тяжёлый случай? Пары за исключением одной протекают мирно и до зубовного скрежета привычно, они пару раз сталкиваются в университетских коридорах во время перерывов, но эти свидания не приносят ровным счётом ничего: делают вид, будто не заметили друг друга в разношёрстной толпе, и дело с концом. Как и условились, сегодня после пар в библиотеке, куда первым приходит, конечно же, Фёдор. В общем-то, не то, чтобы он ожидал чего-то другого. Например, что Дазай сиюминутно принесётся сюда и будет смирно его ожидать? Ага, конечно, десять раз. Но раз забить стрелу ума хватило, должно хватить ума и на то, чтобы принести себя на место встречи. Конечно, в своей крысиной манере Осаму мог бы сбежать, поджав хвост, но знает ведь, что Фёдор достанет его даже в том случае, если тот эвакуируется на другую планету. И нет, он не преувеличивает. Ума прийти тому хватает. Но он, собака сутулая, является не один — двух пассий ещё с собой тащит. Понятно, диагноз налицо. Да-да, очень приятно, очень интересно знать, как и кого зовут, спасибо. Запоминать Фёдор по именам никого, конечно же, не собирается. Брюнетка, шатенка — определения достаточные. Хохочет эта троица так громко, что Фёдору даже почти стыдно. Ну что за идиот? Разве он не знает, что нельзя так шуметь в библиотеке? Ах, да, можно подумать, Дазай такие места посещает. Идиот ещё и светит этой своей дежурной улыбочкой так широко, что Фёдор не может не попытаться поубавить его пыл: — Неужели, учеба для тебя настолько непосильная задача, что тебе жизненно необходима группа поддержки? Мотивируешь себя таким образом? Только для клоуна, кажется, всё вокруг — игра и забава, и слова Фёдора его только больше раззадоривают. — А почему нет? В компании прекрасных дам даже учеба кажется чудесным мгновением, — и, по-идиотски хихикая, Дазай демонстративно целует в шею сначала одну, затем тянется к другой пассии. Горбатого только могила исправит. Реакция не заставляет долго ждать. Девушка, что справа, убирает волосы на одну сторону, явно открывая свою шею для нового поцелуя. Вторая зажмуривается от удовольствия и, если Достоевскому не послышалось (а лучше бы послышалось, честное слово) успевает коротко простонать что-то неразборчивое. Да вы бы ещё тут… Обозвать всё это действо самым правильным словом в своей голове Фёдор не успевает, и его едва заметно передёргивает от происходящего. Отвратительно. Просто омерзительно. И решает напомнить о своём присутствии, пока тактично: — Для начала было бы неплохо… — пытается обратиться к Дазаю Достоевский, но обе его «дамы» имеют достаточно смелости, чтобы говорить с ним в один голос, и приходится выдержать небольшую паузу. Фёдор не собирался запоминать их по именам, но то, что ему мешают говорить, он запомнит обязательно. Когда же они немного успокаиваются, и все переводят взгляды на Достоевского, Фёдор пробует заново: — Для начала было бы неплохо обсудить и спланировать периодичность наших встреч по работе. Если ты сможешь справиться хотя бы с этой задачей, то, думаю, не все потеряно, и мы сможем поработать более предметно над основной частью. Дазай с пару секунд постукивает пальцем по губе, туповато моргая и глядя куда-то в пустоту. Серьёзно, уже сломался? — Предлагаю среду и пятницу, — великодушно решает помочь ему Фёдор, — в эти дни меньше всего пар, — Осаму уже хочет возразить, но Фёдор предвосхищает это возражение. — у наших с тобой потоков в эти дни меньше всего пар. Да-да, он успел изучить и расписание юристов, теперь Дазай не отвертится. — Ох, но у меня такой плотный график, — драматично выдыхает Осаму и снова приобнимает за талию одну из своих подружек. Ага, знает Фёдор этот его плотный график. Спать, пить, да предаваться плотским утехам со всем универом. Очень плотно, не протолкнуться. Подумать только, сколько грязи может собрать всего один человек. Достоевский не понимает. Достоевский осуждает. Потому более не церемонится. — Как-то это очень эгоистично с твоей стороны, Дазай. Тебе бы пересмотреть свои приоритеты и перестать отвлекать от учебы свою милую подружку, — и многозначительно кивает на ту, которая шатенка. — вылететь из Тодая за неуспеваемость совсем несложно, а ей с её больной мамой вдвойне этого не нужно, правда? Премилая улыбка не сходит с лица Достоевского. Фёдор говорит это, на первый взгляд, достаточно добродушно, как будто просто предупреждает — так, по доброте душевной. Вот только практически всё в нём кричит об опасности. Подруга притихает, старательно отводя взгляд от гипнотизирующего взора напротив. Чёртов Достоевский играет очень грязно, и Осаму понимает, что ему и противопоставить-то в такой ситуации нечего. У него буквально отсутствуют явные рычаги давления на Фёдора. — Пока что главный эгоист здесь только ты, — Дазай не перестаёт улыбаться и поучительно добавляет, — ну нельзя же быть таким жадным. Ах, понимаю, что я парень нарасхват, все дела, но, всё же, нужно уметь делиться с другими. Свести все в шутку и обесценить — всё, что он может сделать прямо сейчас с его угрозой. Не сомневайтесь, он бы и дальше продолжил испытывать крысиное терпение и играть на публику, но безопасность его девочек намного дороже. Достоевский смотрит на него очень иронично, с выражением «Я что, для тебя шутка какая-то?» на всё лицо, и Осаму просит своих спутниц подождать его у кампуса. Теперь-то, когда девочки будут в безопасности, им никто не помешает. — Фу, как у тебя тут мрачно, — Дазай усаживается напротив, — но я всё ещё надеюсь, что проводить время с тобой окажется куда интереснее, чем сидеть на всех этих невыносимых парах, — лениво тянется, после чего продолжает, — Всё-таки, ты столько сил приложил для нашей с тобой встречи: и моё заведение любимое прикрыл, и девочек моих распугал. О, я так тронут! — театрально умиляясь, снова восклицает Осаму. Взгляд Фёдора становится, скорее, заинтересованным, нежели удивленным: — М? Как интересно. Хочешь сказать, что во всем, что с тобой происходит, виноват я? — и снова улыбается. Надо же, какой блаженный. — Что ты! Всего лишь хочу сказать, что ещё никто не бился так отчаянно за моё внимание. — Продолжаешь обвинять меня без доказательств, — Достоевский слегка покачивает головой, — Ничего такого я не делал, Осаму Дазай, лишь сидел здесь и молился об успехе нашего общего дела, не более. Должно быть, Бог услышал мои молитвы, ведь теперь ты здесь, прямо передо мной, и мы можем, наконец, приступить к делу. — Похоже, твой Бог любит тебя, — комментирует Осаму, снова полностью игнорируя любые призывы к учёбе, и продолжает заговаривать Достоевскому зубы, — А что касается доказательств. Зачастую отсутствие доказательств расценивают как невозможность их найти или же полное их отсутствие. Но ведь ты не будешь утверждать, что если ты чего-то не видишь, значит, этого нет, верно? Таким образом, отсутствие доказательств наличия какого-либо факта не является доказательством отсутствия этого факта. Достоевский в размышлении проводит большим пальцем по губе. Дазай всегда отличался особой внимательностью, поэтому сразу обращает внимание на безобразно ободранную кожу вокруг ногтя. Ясно, кто-то их грызет. — Какой интересный принцип, мне нравится, как это звучит, — Фёдор прикусывает кончик. — Согласен, в криминалистике к нему нередко прибегают, когда все знают, кто виноват, но доказательная база пуста. Жаль, на лекциях нам ничего такого не рассказывают. — Осаму зевает, — Ску-у-ка смертная. — Однако такая логика рассуждений может приводить и к ошибочным выводам. Более того, точно также можно сделать вывод и о том, что если чего-то не существует перед нашими глазами, то этого не существует на самом деле. Что думаешь об этом? Если Осаму Дазай вдруг не в курсе, то у Достоевского с логическим аппаратом тоже всё более чем прекрасно. Если уж рассматриваешь одну сторону медали, будь добр, не игнорируй и вторую. — Ха-ха, и правда! — Осаму снова становится привычно шумным, — Но применимо это только в том случае, когда чего-то в природе не существует вообще, и тогда доказательства просто невозможно получить. В твоём случае они не получены по ряду факторов. И именно тогда ты понимаешь доказательную силу отсутствующих улик. И вот как это называется? Переобулся в воздухе. — Знаешь, нет ничего удивительного в том, что ты не веришь мне, люди же искренне верят в то, до чего додумались сами. Никакие доказательства или их отсутствие не внушат тебе того доверия, которое внушают твои собственные мысли и умозаключения. Просто продолжай верить в то, до чего ты дошёл сам, своими силами. Верить даже если это не имеет под собой никакой основы. Дазай часто моргает и добавляет только: — И, всё-таки, тебе нужно написать книгу. Дазай извивается будто уж на сковороде, пока его не припрешь к стенке и не заставишь, о ужас, работать. Для начала всего лишь составление плана, точнее, работа с черновиками Достоевского, и хватит с этого горе-романтика на сегодня. Остаётся надеяться, что тот хорошенько уяснил, чем карается отступничество и лень в их случае. На время работы они оба связаны в одно, и Федор планирует выжать максимум из их невольного и пока что не слишком плодотворного сотрудничества. Организационная структура акционерного общества оказывается самым не замороченным вариантом, да, к тому же, самой используемой в Японии, потому останавливаются на ней. По описанию продукта, его преимуществам и недостаткам и его позиционированию на рынке в целом пробегаются также быстро. Даже основных конкурентов обозначить успевают. Что ж, спасибо, хоть на этот раздел тратить много времени не приходится, потому как Фёдор заранее изучил этот вопрос. Спасибо, Фёдор. На разделе «Реклама и маркетинг» появляются определённые затыки, всё-таки, продвижение продукта не совсем их профиль, но справляются, и теперь их предприятие, пусть и вымышленное, не вымрет на рынке в первый же день. Спасибо, что кое-кто, всё-таки, ходил на пары по маркетингу и знает парочку самых распространённых каналов продвижения. Кое-кто, кто не Осаму Дазай. В разделах «Организация рабочего времени», «Финансовый план» и «Учет рисков» ограничиваются несколькими тезисами в каждом. Более детально их разобрать они смогут только тогда, когда проработают хотя бы первые два блока. Выглядит это всё, конечно, негусто, но прикинуть цифры и обсчитать их Фёдор сможет даже в уме, так что застрять здесь они не должны. Спасибо, Фёдор. О системах налогообложения в Японии и корпоративных налогах для акционерного общества Осаму заговаривает первым. Фёдор узнает для себя, что по закону при внесении учредительного капитала владельцы компании обязаны внести как гербовый сбор в размере 40 тыс. йен, так и уплатить регистрационные пошлины. В случае акционерного общества размер пошлины составляет 150 тыс. йен согласно закону. Вау, это что, спасибо, Дазай? — Мне кажется, что здесь стало слишком много букв, — уже начинает жаловаться Дазай, указывая на исписанные черновики Достоевского. Боги, ему пошагово разжёвывают, что от него хотят и как это делать, а ему ещё что-то там кажется? — Ты где-то видел бизнес-план, в котором мало букв? Если да, то это очень плохой бизнес-план. — Я вообще не видел бизнес-планов, — снова зачем-то включает дурачка Осаму, — А ещё меня пугают эти стрёмные слова. Точка безубыточности, срок окупаемости. Признаться, за те двадцать минут, что они смогли поработать, Достоевский даже почти поверил в то, что Осаму не такой бесполезный, каким кажется на первый взгляд. Но, видимо, это было двадцатиминутное помутнение. И начинает объяснять как для тупых: — Предположим, эти стрёмные слова считать буду я. Но, чтобы я это посчитал, нам нужно более детально расписать, что и сколько стоит, какой стартовый капитал и так далее. И это как минимум. — Да понял я, понял, — также внезапно демонстрирует чудеса сообразительности Осаму. Услышал нужные слова и сразу сделался понятливым и умным, вы поглядите, какая лиса. Да, Фёдор действительно будет это считать, потому что только он здесь реально умеет это считать. Но это не значит, что Дазай, в таком случае, снова сядет и сложит лапки. Пусть даже не мечтает об этом. В итоге получается, что получается, но и это для начала вполне себе неплохо. Терпимо, как выразился бы Достоевский, относящийся к любым умозаключениям Дазая с великой критичностью, хотя, если бы дело касалось прочих студентов, то там и такого результата за столь короткий срок было бы не добиться. Скелет работы есть и это главное, а уж наполнить его — вопрос времени и выдержки. — Ну что, — подлизывается Осаму, — теперь-то я заслужил отпущения грехов? — Только после аутодафе, — Федор смилостивиться не спешит, собирая учебные материалы; раз уж случилось пришествие, можно и самому немного пораньше восвояси отправиться. — Ну вот! — Дазай снова строит из себя королеву драмы, — я тут подружиться пытаюсь, из кожи вон лезу, а ты… «Ледяная королева» так и остаётся висеть в воздухе невысказанной частью, так как Осаму наталкивается на нехороший взгляд своего собеседника, мол, попробуй ляпнуть что-нибудь тупое. Дазая в обычной ситуации таким не напугаешь, но у кампуса всё ещё дожидаются его девочки, и подводить их под удар как-то не хочется. — Дружба не словами строится, — нравоучительно тянет Достоевский, — а поступками. И пока что я вижу только то, что одному богу известно, как ты сегодня вообще дошёл до командной работы. — И только лишь? — лукаво улыбается Осаму, но Фёдор не ведётся на его провокацию, закидывая сумку себе на плечо. — Неисповедимы пути его. Девушки мило щебечут у входа, где-то раздобыв чай и покуривая сладкие электронки. Очаровательная картина для Дазая, и совершенно неприглядная для Достоевского, который уже успел наесться человеческого общества по самое не могу. — А вы не торопитесь, — иронично замечает шатенка, обращаясь внезапно к Фёдору, вероятно, признав в нём виновника задержки. — Нам было, что обсудить, — загадочно отвечает тот, не желая вдаваться в подробности их словесной пикировки с Осаму. — И что же? — не понимает намеков девушка. Достоевский отвечает максимально пространно: — Понимаете ли, существует время разбрасывать и время собирать камни. Некоторые люди ошибочно полагают, что всю жизнь смогут ими разбрасываться, но они глубоко заблуждаются: когда-нибудь настанет и их черед эти камни собирать. Девушка слабо улавливает суть сказанного, но истинного адресата слова Федора, всё-таки, достигают: он отвлекается от премилого разговора со своей второй подружкой и оборачивается к Достоевскому. — И когда же твой черед? — голос его тихий, не сравнить с его восторженными возгласами и излюбленным дуракавалянием. — Случается время от времени, — честно признаётся Фёдор с мягкой всепрощающей улыбкой. Среди девушек Достоевский успевает себя зарекомендовать тем еще странным без всякого налета романтичной загадочности, а именно что непонятным и в какой-то мере неприятным типом. Как будто оному до того есть дело. Человеческие ценности вывернуты у него наизнанку, поэтому интерес можете оставить при себе. Главное — будьте послушными, и тогда всякие неприятности обойдут вас стороной. Расстаются почти что на мирной ноте, каждый идёт своей дорогой, думая, что делать в сложившейся ситуации. Они друг друга так просто не отпустят, и хорошо, если всё закончится на одной совместной работе, в чём теперь возникают большие сомнения. Пока они находятся на одной территории, их конкуренция неизбежна. Такие себе сверххищники с крысиными замашками. Достоевский, задумавшись, по неосторожности сталкивается с беловолосым пареньком, видимо, тоже замечтавшимся на ходу. — Прошу прощения, — тот, едва придя в себя, бросается к Фёдору, — с Вами все хорошо? Он помогает тому подняться и отряхивает его одежду, причитая, какой он невнимательный и как ему жаль. — Всё в порядке, — коротко отзывается Федор, — иди своей дорогой, я не в обиде. — Хорошо, — юноша по-японски кланяется, — я буду внимательнее, ещё раз извините! И убегает по своим делам, сгорая от смущения. Очаровательный ребенок, побольше бы таких людей, и планета Земля перестала бы столь отчаянно нуждаться в перезагрузке. Дазай же даром времени не теряет, и устраивается со своими прелестницами в кафе неподалёку от университета. В «Люпине» он заседает исключительно со своими ближайшими друзьями, в число которых его многочисленные дамы никогда не входили. Что поделать, Осаму — большой ценитель женской красоты, сколько бы досужие умы ни называли его распутником. Разве коллекционирование — такое плохое занятие? Тем более, что лжецом о неземной любви Дазай никогда не был. Она у него всегда не от мира сего! Девушки тем временем делятся впечатлениями о его напарнике по проектной работе. — От него мороз по коже, — грустно вздыхает одна, — откуда он вообще о моей больной маме узнал? Что он хочет сделать? Осаму стремится развеять ее опасения. — Достоевский из того сорта людей, что вынуждены защищаться от жестокого мира лишь словами, — с театральным сочувствием вздыхает он, — а все оттого, что они более ничем не в силах себе помочь. Он может говорить так, что невольно можно почувствовать угрозу в его словах, на деле же он лает, да не кусает, милая моя, не тревожься об этом бедном человеке. Девушка смотрит недоверчиво, но быстро успокаивается: приносят напитки. Так что она просто уделяет всё своё внимание молочному коктейлю, вишенку которого с довольным смешком крадёт её соседка. Ну что за умилительная картина? Как можно запугивать, а, тем более, вредить таким очаровательным созданиям? У Дазая просто в голове не укладывается. Ну обделил тебя бог женским вниманием, а сами-то девушки тут причем? Вот же обиженный жизнью социопат.