Чай с лавандой

В практике и политике религии Бог всегда служил оправданием и разрешением убивать.

Эдгар Лоренс Доктороу, "Град Божий"       Вечер нагнетал нехорошие ощущения. Салиха не знала, почему вдруг её любимое время суток стало пугать. Стоило звездам начать светить, как девушка тут же задвигала занавески и забивалась в угол кровати. И самое ужасное заключалась в том, что она не могла понять собственных ощущений. Да и ведь бояться-то нечего; вон, в саду, Анна с Айпери гуляют, а где Анна — там свет. Это родной сад, где они все росли, здесь нет опасности… Тьма смотрела Салихе в глаза и она пугливо отворачивалась. Но куда бы она не посмотрела, тёмный силуэт продолжал преследовать её. Салиха ругала свое видение последними словами, не присущими дочери падишаха, скалилась, как дикий зверь и бросалась на него. Силуэт молча ухмылялся, лишь обвиняюще тыкая тощим пальцем в сторону дочери султана и шепча: — Виновна… В чём виновна конкретно, Салиха не знала, да и знать не хотела. Её пугало одно наличие потустороннего существа — то, что он был не из этого мира, выяснилось после того, как Салиха пожаловалась на него Гюльфидан, но та удивленно покачала головой, говоря, что никого постороннего в комнате нет. «Я схожу с ума, — думала Салиха, прикладывая руку ко лбу, — я точно схожу с ума…»       Видение имело очень странный распорядок дня. Оно могло не появляться три дня, а могло без передыха преследовать бедную девушку, питаясь её страданиями. Салиха чувствовала, как мир вокруг начинается сужаться до одной единственной точки — до её видения, но ничего с собой поделать не могла, а обратиться к духовному наставнику попросту боялась — ещё назовёт нечестивицей. Только и оставалось, что тихо выть в подушку и молиться, чтобы кошмар закончился. Но он только начинался.       Салиха была на балконе, вдыхая свежий спасительный воздух, когда к ней в роком ворвался перепуганный Амбер. По одному его лицу дочь султана быстро поняла, что случилось что-то плохое. Первое, о чем она подумала — отец. Потом — мать или братья, а вдруг снова Гюльфидан? Но паника не успела захватить девушку, когда Амбер схватил её за запястье, чего раньше не делал, а горячо прошептал: — Салиха-султан, Дживанмерт-ага умирает!.. Если бы девушка держала что-то в руках, то неприменно бы отпустила и разбила сей предмет, но в рвкащу неё ничего не было. И все же звон она услышала; она, и только она чувтвовала, как внутри неё вдребезги разбивается ею же придуманный мир. Ещё несколько дней назад, когда Салиха видела Дживанмерта, он показался ей черезчур бледным, а другие янычары шептались, что он умудрился подхватить смертельную болезнь. Что-то тогда щелкнуло в сознании дочери султана, да не вылилось в благо. Она предпочла отмахнуться от чужих тревог, чтобы не страдать от переживаний за другого, не улелида должного внимания тому, кто сейчас умирал. И в этом было самое страшное для девушки, то, что гордость не позволила ей быть счастливой. И как бы она не отрицал, янычар был дорог Салихе, как дорог луч солнца для молодого роста.       Практически оттолкнув Амбера, девушка побежала к лекарскому отсеку, путаясь в подоле юбки. В глазах стояли неосознанные слезы, а в горле застряли несказанные слова, теперь мертвым грузом лежащие на плечах дочери султана. Каждый поворот, казалось, сокращал часы жизни Дживанмерта, и Салиха пыталась бежать быстрее. Встречающиеся по пути лица смазывались в сплошную насмешливую маску Смерти, следующую за каждым шагом девушки. Салиха не обращала на это внимания, вернее, старалась не обращать, так как, согласитесь, невозможно полностью игнорировать Смерть, особенно когда она в непосредственной близости. Вот впереди пункт назначения и в дверном проёме — удивлённый лекарь, старающийся не пустить дочь султана в отсек для больных. Властный и немного дрожащий голос заставляет лекаря пропустить девушку, и она, не видя больше никаких преград, бежит к двери, до которой всего несколько шагов. Нерешительность как ветром сдуло, и Салиха, растоптав свою гордость, открыла дверь и… Застыла в изумлении.       Пожалуй, девушка была готова к любому, самому ужасном кошмару. Её воображение покинуло ей картины из страшных легенд воевод, где тело несчастного, истерзанного болезнью, покрывалось страшного вида язвами, желтело, скукоживалось, и душа покидала его в страшных муках. Да, Салиха была одновременно готова и нет к такому зрелищу, но понимала, что это необходимо, иначе, видит Аллах, она бы страдала ещё больше. Она была готова ко всему, но точно не к живому и здоровому Дживанмерту, который сидел в одних только штанах и удивлённо смотрел на нарушителя своего одиночества. На поджаром теле не было никаких язв, только мелкие шрамики, украшающие торс. Более того, самой очевидной новой раной была только та, что рпсполагалась на руке и была обильно намазана зеленоватой жижей. Салиха неверяще уставилась на «оживший труп», не знаю, чего ожидать дальше. Вернее, она вообще ничего не понимала, а если бы понимала, то сразу же бы убежала. Но шок настолько её сразил, а ожидания были настолько обманчивыми, что ничего более не оставалось, кроме как хрипло вымолвить: — Мне сказали, ты умираешь. Янычар удивлённо изогнул брови, демонстративно оглядел себя и пожал плечами. — Да вроде нет. И вот на этих словах самым оптимальным вариантом для дочери султана было бы развернуться и уйти, гордо подняв голову и проронив какую-нибудь незначительную фразочку. Это сохранил бы крупицы самолюбия, но чем не шутит судьба; Салиха осталась на месте, не в силах прийти в себя. — Ясно.       Дживанмерт встал, медленно делая шаг навстречу девушки. Пожалуй, это был единственный шанс сделать хоть что-то, пока она находится в полном недоумении. Несомненно, позже её гнев изольется в полной мере на Амбера, но ведь для этого ей нужно будет найти его, а евнух бывает очень и очень хитер. Янычар это прекрасно понимает, как и то, что его действия могут иметь страшные последствия, но он все равно приближается к дочери султана, смотря в её тёмные глаза, в океан удивления. — Ты беспокоилась, я смотрю, — поддевает её Янычар, на что та чуть хмурит брови, постепенно приобретая самообладание. — Неправда! Я просто… Просто жаль, когда наше войско теряет хорошего подчинённого, — Салиха не верит своим же словам, но пытается заставить верить в них другого. — Знаешь, сейчас каждый воин на счету. — И только? — Разумеется! Ах, ну что ты надумал, глупый янычар? Неужели думал, что я волнуюсь лично о тебе? — А если и не думал, а знал? — запальчиво отвечает Дживанмерт, наблюдая, как возмущение поступает красными пятнами на хорошеньком личике Салихи. — Болван, — шепчет она одними губами, смотря куда-то мимо лица янычара, а потом уже громче повторяет, срываясь почти на крик, несколько раз. — Болван!!!       Для Дживанмерта существовали определённые границы, за которые он не смел зайти; одной из таких границ было доверие султана. И сейчас он собирался нарушить его ради одного мгновения. Разрушить все, к чему шёл, продать душу, дабы испытать касание рая всего на секунду. Ровно когда девушка подняла лицо настолько близко к лицу янычара, что между ними оставались сущие миллиметры, Дживанмерт сделал рывок вперёд и коснулся губ девушки, не напористо, мягко, едва ли позволяя себе то, что называют поцелуем. Оцепенение сковало девушку и казалось, что даже губы её похолодели; но тело предавало разум, а потому Салиха чуть подалась навстречу янычару, словно разрешая сделать поцелуй более обличающим и вульгарным, чем он есть сейчас. Но стоило рукам молодого человека коснуться её хрупких плеч, как наваждение спорхнуло испуганной птицей. Салиха вздрогнула всем телом, разрывая поцелуй так резко, что Дживанмерт даже покачнулся. Лицо её пылало, казалось, она в ярости, но глаза выдавали её полную растерянность и почти отчаяние. Янычар не успел ничего сказать, оправдаться или просто сказать нечто, что успокоил бы девушку; Салиха шарахнулась в сторону, пораженно прикрыв ладошкой рот, словно закрывая свой самый большой грех, а затем так быстро выскользнула за дверь, что даже самый ловкий ага не поймал бы её. Только спустя несколько минут до Дживанмерта дошло, что он только что сотворил. Руки непроизвольно сжались в кулаки, на лице заходили желваки, но то была ярость, перемешанная с отчаянием. Молодой человек с ужасом понимал, как его собственная реакция схожа с реакцией девушки, от этого не достаточно было взвыть волком. Одно мгновение — и он променял рай на вечные муки ада. Вся его верность султану разбилась вдребезги, как и его честность, ведь он, верный янычар, посмел посягнуть на султанскую дочь. Если это не было физическим преступлением, то на руках души уже болтались тюремные кандалы.       Дживанмерт устало сел подле кровати, на пол, и закрыл лицо руками. Что он наделал и как это все исправить, он не знал. Теперь, наконец, янычар понял, что значит душить собственную совесть.

***

      Турецкие тюрьмы славились своею жестокостью. Спросите любого турецкого преступника о тюрьме, и он вам не ответит по одной простой причине: он либо не сможет говорить, либо будет уле давным давно мёртв. Такая прерогатива не могла радовать, особенно человека, который ранее был высокопоставленным членом, а теперь гнил в трущобах, в каменной тюрьме, где лучшей наградой служил визит Смерти. Но вот послышался шум и ровные шаги, стук каблуков сапог по каменному полу, затем — скрип решётки. — Выходи. Радуйся, Халет-эфенди, тебя помиловали. Дважды просить не нужно. Халет встаёт быстро, но демонстративно хромает, хотя не перенёс ни одной пытки. Большей пыткой для него было только неведение. Оно душило мужчину, заставляя всхлипывать, как последний трус. Героем Халет себя никогда не считал, но трусом, по его мнению, тоже не был. Вещи, что у него изъяли, были возвращены, но за этим последовала возмутительная новость: во-первых, Халет временно лишался своего титула, пока идёт процесс расследования. Во-вторых, всё имущество, включая денежные средства, будут строго контролироваться Намыком-пашой. Это было самое возмутительное. Халет ни на минуту не сомневался, что паша сделает все, чтобы навредить своему недругу, но ничего с этим поделать Халет не мог. Сейчас в его же интересах было молчание и повиновение, ещё лучше, если за все это время у Махмуда не возникнет ни одного подозрения. Таким образом, Халет был буквально выставлен из дворца и предоставлен сам себе, и, конечно, его невидимым надзирателям, от которых опальный эфенди собирался немедленно избавиться.       Удивительно, насколько ловки в городских переулках негодяи, и как неуклюжи стражники. Повозка довела Халета до его дома. С видом почти самым невинным мужчина сделал вид, что зашёл в дом; однако это было наглым обманом. Словно бестелестная тень эфенди скользнул вдоль периметра дома, удачно спрятался за проезжающей повозкой, затем завернул за угол и был таков. Однако одна ловкость не давала права на расслабление; наоборот, стоило быть вдвойне аккуратным. Тёмные переулки оживают, стоит руке ночи коснуться их, а рельефные выступ зданий превращаются в угрожающие фигуры; но это все на редкость скучно для того, кто имеет ночь в душе. Подобно дикому зверю, Халет метал я от одного переулка к другому, стараясь быть исключительно в тени, и в скором времени он оказался у дверей заветного дворца. На смелый стук в дверь вышла Рейхан-калфа. Поначалу в её взгляде мелькнул страх, и это было само собой разумеется, ведь девушка справедливо полагала, что Халет несёт угрозу безопасности госпожи. Однако самообладание взяло верх, а так же необходимость во всем повиноваться Эсме-султан; Рейхан, окинув мужчину подозрительным взглядом, кивнула ему, приглашая войти в дом. С замиранием гнилого сердца опальный эфенди зашёл внутрь, по заученной дороге поднимаясь вверх по лестнице, к гостиной. В этой заученности было что-то надменное и самоуверенное, то, что до боли легко сломать одним лишь решением, подвластным лишь только женской логике. Уже приближаясь, Халет услышал голоса. Один точно принадлежал Эсме, звучный, гордый, с раздражительными оттенками флирта, а другой — мужской. Эфенди его не знал и что-то подсказывало ему, что его появления здесь вовсе не ждали. Стоило Рейхан объявить о прибытии гостя, как самые худшие опасения Халета оправдались: Эсма действительно была не одна. Застыв каменным изваянием, мужчина растерянно переводил взгляд с Эсмы, одетой в прекрасное открытое красное платье, которое буквально выставляло напоказ самые лучшие части тела, вульгарное, пламенеющее на белой коже, на гостя, который, деловито закинув ногу на ногу, улыбался самой наглой улыбкой, которой только мог. Халет с радостью бы растерзал лицо этому паршивцу, да и непременно сделал бы это, но взгляд Эсмы буквально пригвоздил мужчину к месту. — Халет-эфенди? Какая неожиданность! Неужели султан объявил амнистию? Насмешливый тон женщины резал не хуже тупого ножа. Она специально говорила так, словно ей интересно, но в глазах читалась жестокая скука и вызывающее безразличие. Раньше Халет не замечал такого в сестре падишаха, но мало ли, что могло измениться, пусть и за небольшой срок. — Да, — хрипло выдавливает из себя эфенди, пытаясь не смотреть на гостя Эсмы, — Махмуд решил, что негоже меня держать в узниках и… — Славно, — перебила его женщина, повелительно взмахивая рукой. — И ты сразу решил ко мне помчаться, да? Наверняка и хвоста не заметил, подстава, какая подстава… — Госпожа… — если бы Халет не видел лица Эсмы, то неприменно бы решил, что она всерьёз считает так, но лицо её было насмешливо. Мужчина почувствовал, как его прошибает холодный пот, когда женщина, медленно изгибая кошачье тело, встала с роскошного дивана. — Господа, я… — Тихо. Халет не посмел возразить или дернуться в сторону, когда бледная холеная рука Эсмы коснулась его щеки. Это прикосновение было подобно удару молнии; эфенди утопал в собственном бессилии, все, чего он хотел, заключалось в одном только недосягаемом образе. Халет смотрел на султаншу, как побитая преданная собака смотрит на властного хозяина, который раз за разом бьёт её. На одно жалкое мгновение мужчине показалось, что Эсма коснётся своими персиковыми губами его грубой щеки, но то было дъявольское наваждение. Наклонившись близко к Халету, Эсма насмешливо изогнула губы и щёлкнула его по носу, возвращаясь обратно к гостю. В это самое мгновение мир опального эфенди сгорал. — Похвально, что ты пытался, — женщина театрально взмахнула рукой, словно играя перед своим гостем, — но можешь расслабиться, ты свободен. Я уже нашла того, кто поможет мне убрать Махмуда. — Убить? — глупо переспросил Халет, чьё положение с каждой секундой выглядело все более жалко. — Разумеется. Что тебя удивляет? Ах, не надо, не говори; мне скучно слушать твои объяснения. Ты, должно быть, устал после заключения, так чего не мчишься домой, к драгоценной жене? — Эсма усмехнулась и вдруг совершенно откровенно, несвойственным ей жестом, положила руку на колено гостю. Тот, однако, отреагировал так, как положено любому светскому человеку — тонко улыбнулся. — Мы уже все решили. Женщина была подобна пламени, которое сжирало Халета изнутри. Он чувствовал свое жалкое, ничтожное состояние и вдвое уменьшился под презрительным взглядом гостя. Хотелось размозжить его голову о камни, а Эсму — задушить, но ни того ни другого мужчина слелать бы не посмел. Возможно, были правдивы слова о том, что он трус, потому что именно сейчас Халет пятился назад, как шакал от льва, затравленно смотрел на львицу и ничего не мог поделать. — Уходи. Властный голос вконец выбил из эфенди воздух. Закусив до крови губу, предатель всех и вся развернулся, чтобы уйти. До двери его проводила Рейхан и смех Эсмы-султан. До дома Халет добрался быстро, хотя ему показалось, что он шёл целую вечность — он не стал брать повозку или экипаж. Прохладный ветер облизывал его лицо, с издевкой лаская тёмные локоны с сединой. Где-то перед дверью своего дома Халет остановился, смотря на небо, на этот тёмный небесный океан с маленькими крапинками звёзд. — Дай мне знак, — пробормотал он, пристально вглядываясь во тьму. — Дай мне один единственный знак. Пожалуй, если бы хоть одна звезда мигнула или чиркнула по небесной глади, если бы по особому завыл ветер или пролетел мотылёк, то все было бы иначе. Но высшие силы решили предоставить все решения человеку, а, как правило, человек всегда выбирает запретный плод вместо рая. Скрип ступенек звучал, как приговор, и мрачная тень разрезала комнату, в которой недвижимо лежала бледная женщина. Она находилась в беспокойной дреме, когда над ней склонилась мрачная фигура, тлевшая изнутри. Женщина открыла глаза, но не вздрогнула. Лишь в глубине души у неё шевельнулось ленивое беспокойство, но этого было недостаточно для паники или ужаса. Не умея сказать, женщина одними губами прошептала: "Халет?.." Фигура самого настоящего рока лишь на жалкую секунду застыла над жертвой, как кобра на мышью, а затем сильные руки вцепились в тонкую шею несчастной. Тело долго дергалось и извивалось, и только когда последняя конвульсия прошлась по ослабшим мышцам, лунный свет обличил убийцу; его искаженное лицо больше не являлось творением Аллаха, ничего божеского в нем не было. Лунный лик лишь устало просачивался сквозь щели и в который раз думал, что это убийство - лишь только начало.