Приручённый

      Белый цвет казался уже неотъемлемой частью жизни. Белый потолок, белые стены, белые халаты, белая пижама. Таблетки — тоже белые — которые ему дают горстями три раза в день после еды. Тарелки пластиковые. Белые. Ножей и вилок нет, есть приходится ложкой. Под пристальным наблюдением глазков камер и крепкого парня-санитара. В белом халате.       Ему не оставили ничего. Даже сам он потерялся где-то там, за стенами больницы. Он не знает, какой сегодня день, не может сказать, сколько сейчас времени. Он в принципе ничего не может сказать. Индивидуальная реакция организма на стресс, говорит доктор, поправляя на переносице очки в пластиковой оправе. Белой. Пройдёт после курса лечения. Неправда. Не проходит. Нельзя вылечить того, кто не хочет быть вылеченным.       Артём спокойный пациент. С самого первого дня. Он не сопротивляется. Незачем. Он потерял всё, что только мог. Лучшего друга. Девушку. А больше терять нечего. В детском доме он не нашёл близких людей, так и жил все годы диким волчонком. Маленькая однушка на самом краю Москвы… Из мебели — диван, тумбочка, да стол со стульями на кухне. С двумя. Потому что Рус иногда заходил, ненадолго. Это даже скорее не квартира была — убежище беженца. Но он цеплялся за неё. Возвращался каждый день, как бы далеко ни был. Потому что дом. Потому что только там можно спрятать клыки и тихонько выть от одиночества. Тёма бежал — от всего. Он словно загнанный в угол зверь скалился на любого, кто протянет руку, чтобы приласкать. Он пытался довериться. Хотел довериться. Честно. Наказание за это — здесь. В белой комнате. Он чужой для всех. Его боятся, его презирают. В лучшем случае — смотрят как на пустое место.        — Как Вы себя чувствуете, Артём?        Каждый день один и тот же вопрос. Потом раздражённый вздох. Шелест листов. Белых. Шуршание ручки, выводящей на бумаге слова. Тёма не реагирует. Незачем. Его никогда не выпустят отсюда, даже если он этого захочет. Он обречён существовать здесь вечно. Здесь, в этом пространстве. Без цвета. Без времени.        — Отдыхайте.        Противный резкий скрип ножек стула по плитке пола. Белой. Четыре шага. Хлопок двери. Тишина. Артём не двигается. Сейчас подействует лекарство, и он уснёт. Так происходит всегда. Так было, и так будет. Это тоже стало привычным. Стабильность радует. Она не даёт окончательно потеряться.        Перед тем, как позволить сознанию соскользнуть в темноту, он по привычке поворачивает голову налево. Там, на тумбочке, лежит единственная вещь, которую ему позволили иметь. Книга. В коричневой обложке. Покрытая слоем пыли. Тёма почему-то не может заставить себя взять её в руки. Будто ему запрещено. К ней никто не прикасается, не смеет сдвинуть даже на миллиметр. Так сказал врач. В день, когда её принесли, была первая и единственная истерика Тёмы. Он вернулся в палату и не увидел книгу на месте. Тогда ему вкололи двойную дозу успокоительных.        Последняя ниточка, связывающая его с прошлой жизнью. Мало кто знает, что Тёма очень любит читать. Это кажется постыдным. Не вяжется никак с образом вожака стаи. В детском доме он читал тайком, ночью, под одеялом, прячась от воспитательницы и остальных воспитанников. Благо, те быстро поняли, что Артём отчаянно защищает свой маленький мирок. Первый же задира, скинувший его книгу на пол, неделю ходил с огромным фингалом.        «Белый клык». Даже здесь «белый». Между ним и волком было какое-то странное родство. Почему их судьбы похожи, Артём сказать не смог бы. Просто чувствовал — он такой же изгнанник. Так же заперт в клетке в ожидании следующего боя, который может оказаться последним. Вот только счастливый конец Тёме не светит. Кому он нужен такой: озлобленный, искалеченный, недоверчивый, злобно сверкающий глазами? Люди хотят хороших, ласковых, красивых. У таких, как Тёма, «долго и счастливо» бывает только в книжках.        Дыхание постепенно выравнивается. Сжимающая горло удавка слабеет — там, во сне, он свободен. Это единственное место, где Тёма действительно чувствует себя живым. Там, в причудливой игре своего подсознания, он тот, кем себя ощущает. Волк. Каждый раз один и тот же сон. Снег. Белый. Голые ветки деревьев. Чёрные. Серая густая шкура, не дающая холоду его остановить. И бег. Он бежит, не останавливается. Вперёд. Вдалеке виднеется небольшая хижина. Из трубы валит чёрный густой дым. Окна в наступающем сумраке светятся золотом. Волк замирает на мгновение. Принюхивается. Там тепло. Зверь срывается с места. Он бежит к ДОМУ. И каждый раз не добегает. Не успевает. Раздаётся хлопок двери, и входит медсестра, несущая на пластиковом подносе завтрак и небольшой стаканчик с таблетками. Последнее, что помнит Артём — тоскливый, обречённый вой, вырывающийся из его собственной груди и приоткрывающуюся дверь, такую близкую.        Глаза закрываются. Он надеется. Надеется, что когда-нибудь сможет переступить порог хижины. Ему хочется тепла. Он устал бежать.

***

       Пару раз в неделю — а может, и не в неделю, Тёма не может сказать точно — его выводят на прогулку. Приходит санитар. В белом халате. Со светлыми волосами и с прозрачными голубыми глазами. Он приносит куртку. Тогда Артём встаёт с кровати, механическими движениями натягивает верхнюю одежду непослушными руками. Идёт к двери. Всё это — в гробовом молчании, под пристальным вниманием санитара.        На улице Тёме легче, чем в палате. Здесь — иллюзия свободы. Вокруг нет стен. Но есть люди. Другие пациенты не обращают на него особого внимания. В первый месяц его пребывания здесь кто-то подходил к нему, пытался завести разговор. Но Тёма не отвечал. Потому что не мог. Да даже если бы мог говорить, то вряд ли поддержал бы беседу. Они все другие, непривычные. Они не прячутся за общественными стандартами, не скрывают своих эмоций под маской безразличия. Они говорят то, что на уме. Тёма так не может.       Артём чувствует себя чужим даже среди таких же отверженных, как и он сам. Поначалу это пугало. Сейчас он привык. Только тянет болезненно где-то в груди. Он хочет, чтобы у него был КТО-ТО.       Сегодня на улице прохладно. Куртку пришлось застегнуть. Тёме это не нравится. Он здесь уже почти год. Выходить на улицу ему разрешили только летом — в палате было очень жарко, о нём заботились. А потом врач сказал, что после прогулок он видит у пациента положительную динамику. С тех пор это стало его предписанием. Как таблетки.       Тёма прожил всю жизнь в России. С холодами приходит зима. Снег. Белый. Снова белый. Даже на улице он не скроется от этого жуткого одиночества. Артём смотрит на большой клён. Листья на нём тихо шелестят от ветра, но упрямо держатся за ветки. Не хотят падать. Туда, где их ничего не ждёт.       Откуда-то справа слышатся крики. Мальчишки. Они часто приходят в это время. Почему-то им весело. Как в цирке уродцев. Только бесплатно. И санитары не гонят их прочь. Могли бы — смеялись бы вместе с ними. Это отвратительно. Неправильно. Наверняка такие же беспризорники, каким был он. А может, богатые детишки, которым стало скучно. Или как Юлька — брошенные. За Юльку он теперь не переживает. Она, хоть и девчонка, сможет за себя постоять. Вон, целый мир спасла. Что ей хулиганы в подворотне. Тогда он за неё боялся. Маленькая, хрупкая Юлька. Капризная принцесса, запертая одна в башне, ждёт своего принца. Принцем Тёма себя не считал. Скорее драконом. Который её охраняет. Цеплялся за неё, потому что не за что больше было цепляться. Семью хотел. Не такую, как у него была. Но Юлька сделала больно. А он её простил. Он и не чувствует к ней ничего. Теперь. Может, и тогда не чувствовал. Просто с ней было спокойно. Хорошо.       Мальчишки продолжают кричать. Артём смотрит на клён. Яркий, красно-оранжево-жёлтый. Красивый. Мимо пробегает мужчина в смирительной рубашке, на мгновение загородив дерево. За ним — санитар с электрошокером. Они тоже кричат, слишком громко. Пробегают мимо Тёмы, и становится тише. Их крики удаляются. Крики мальчишек тоже стихают. Наверное, пошли домой. Устали. Ничего, в следующий раз они снова будут здесь.       Бледный санитар осторожно хлопает его по плечу. Три раза. Как всегда.       — Прогулка окончена, пора возвращаться в палату.       Артём не отвечает. Он встаёт со скамейки, поправляет на себе куртку и в последний раз смотрит на клён. На землю медленно опускаются два листика. Красных. Красиво. Тёма поворачивается спиной к забору, отделяющему его мир от мира людей.       До двери корпуса ровно сто шагов. Он считал. Санитар всегда идёт за ним. Чёрная металлическая дверь. Решётка. Белая. Звон ключей на связке. Лязг замка. Пятьдесят шагов до лифта. Третий этаж. Тридцать шагов. Решётка. Звон ключей. Лязг замка. Сто шагов. Белая дверь с номером 352. Его палата. Он снимает куртку, отдаёт её санитару. Проходит к кровати. Садится. На покрывале стоит поднос с обедом. Через полчаса приходит санитарка. Забирает грязную посуду с почти нетронутой едой. Выдаёт стаканчик с таблетками и другой, с водой. Нужно выпить, потом показать ей пустой рот. Тёма должен проглотить все таблетки. Врачи хотят как лучше. Чтобы Артёму было лучше. Лучше не становится, но таблетки ему всё равно приносят. Это стабильность. Стабильность — это хорошо.       Оставшись один, Тёма ложится и смотрит в потолок. Он вспоминает яркий клён. И листья, летящие вниз. Почему-то всегда тянет в груди, когда он возвращается с улицы. Врач называет это положительной динамикой. Проявление эмоций, даже негативных, помогает выздороветь. Артёма можно вылечить, говорит он. Если правильно подобрать терапию. Возможно, дело в том, что Тёма с ним не разговаривает. Но лечат же врачи как-то немых пациентов. Чем он хуже них?       Перед тем, как позволить сознанию соскользнуть в темноту, он по привычке поворачивает голову налево. Там, на тумбочке, лежит единственная вещь, которую ему позволили иметь. Книга. В коричневой обложке. Покрытая слоем пыли. Мало кто знает, что Тёма очень любит читать.        Дыхание постепенно выравнивается. Сжимающая горло удавка слабеет — там, во сне, он свободен. Это единственное место, где Тёма действительно чувствует себя живым. Там, в причудливой игре своего подсознания, он тот, кем себя ощущает. Волк. Каждый раз один и тот же сон. Снег. Белый. Голые ветки деревьев. Чёрные. Серая густая шкура, не дающая холоду его остановить. И бег. Он бежит, не останавливается. Вперёд. Вдалеке виднеется небольшая хижина. Из трубы валит чёрный густой дым. Окна в наступающем сумраке светятся золотом. Волк замирает на мгновение. Принюхивается. Там тепло. Зверь срывается с места. Он бежит к ДОМУ. И каждый раз не добегает. Не успевает. Раздаётся хлопок двери, и входит медсестра, несущая на пластиковом подносе завтрак и небольшой стаканчик с таблетками. Последнее, что помнит Артём — тоскливый, обречённый вой, вырывающийся из его собственной груди и приоткрывающуюся дверь, такую близкую.        Глаза закрываются. Он надеется. Надеется, что когда-нибудь сможет переступить порог хижины. Ему хочется тепла. Он устал бежать.