Static

Юнги как будто застыл. В глазах Намджуна он – недвижимый, спокойный океан, без бурь и шторма, вечный штиль. От него веет холодом – очень сильно веет, пробирает до костей, до самого сердца пробирает этот холод, который завязан не на пустоте пространства, нет. Наоборот – холод от наполненности. От того, что внутри него всего так много: так много истерик прошлого, навечно запечатленных на стенках разума; так много грусти будущего, впредь невозможного из-за своих же ошибок; так много тоски, лоскутками зашитой на сердце. Намджун знает Юнги лучше всех. А хотелось бы – вовсе не знать его. Почему? Почему Намджун так смотрит всегда на Юнги, с какой-то каплей сожаления и вины, с состраданием настоящим? Замечает ли кто-то это кроме них двоих? Замечает ли кто-то? Как Намджуну тяжело рядом с хёном, который на самом деле – вовсе не хён. Как Намджуну сложно оставаться с ним наедине, потому что молчание Юнги буквально душит Намджуна каждый раз, и его задумчивость и тусклые глаза разрывают Намджуна изнутри и снаружи. Кто-то видит то, как Юнги для Намджуна застыл на веки, неизменный, не человек вовсе – статуя, предмет искусства, который для художника ясен, как день, а для остальных – беспросветная тьма символов и знаков, которые никто не в силе разгадать хотя бы на грамм. Юнги всегда вздыхает, когда что-то не получается. Эту привычку его Намджун приметил с годами, ведь хён вздыхает очень тихо (как и говорит, двигается, ходит), почти неслышно, но в эти секунды, когда Мин осознает свою несостоятельность в чем-то, у него в глазах на секунду загорается что-то, Намджун может поклясться, загорается что-то, полыхает вспышкой и гаснет тут же, оканчиваясь этим тихим вздохом недовольства. Ким уверен на миллион процентом – только он это видит, больше никто из них, никто кроме него. Это делает его особенным. Иногда хён кажется максимально отстраненным от всего мира, запирается у себя, часами сидит в тишине своей комнаты, в одиночестве стен, голых и каких-то сверх-серых и тусклых. Он размышляет о чем-то, что происходило в прошлом, жалеет о своих поступках и словах, желает исправить все, будь у него машина времени. Намджун знает его мысли, читает их между строчек и между словечек понимает, как хёну бывает тяжело, и как его таблетки на него действуют с периодичным успехом, бестолковые, по большей части, таблетки, ведь Юнги может помочь только другой человек, а не эти разноцветные пилюли. Человек, который окажется рядом в нужную секунду, почувствует его тонкое волнение и страх, с которым хён рука об руку ходит всю жизнь по парапету моста. Человек, который станет всем, оставшись никем вовсе – разве это так много? «Ты придурок, Намджун», - фыркает Юнги, закатывая глаза, а потом задерживает взгляд на белом потолке гостиничного номера. Намджун молча соглашается с выдвинутой идеей. Он смотрит на Юнги, грудь хёна почти незаметно поднимается и опускается, так спокойно, так тихо становится всюду. И так темно неожиданно. Намджун так хорошо знает Юнги. Но лучше бы – совсем не.