Точка невозврата Александра Сладкого

      — Ты слаб, сын… — тихо сказала мне мать, стоя поодаль, возле пылящихся полок с коллекцией редких книг.       Я здесь редко бывал. Собственно, нас сюда не пускали, потому как «мамин кабинет не место для малолетних голозадов», какими мы были для нее даже спустя сотни лет. «Свали отсюда, к моей чертовой мамке, мелюзга, ни то конечности поотрываю, к моей чертовой бабушке» кричала она однажды брату, заглянувшему к ней по чьей-то просьбе. Такой она была, и такой оставалась, но только в стенах этого кабинета. Вне его Елизавета была матерью четырех мальчишек, включая меня, и отлично справлялась со своими обязанностями… как я считал. «Что же все-таки пошло не так и когда?» — мне оставалось только гадать, ведь она не собиралась прояснять для меня ситуацию. Слезы невольно окропили щеки, тут же испаряясь от жгучей злости и обиды бушующей в теле. «За что, — я хочу лишь спросить, — за что ты так со мной, мама». Воздух вокруг раскалялся, и не будь здесь ее, вспыхнуло б гневное пламя, поглощая ненавистные мне стены. Но нет — она здесь, контролирует ситуацию, как всегда. Я хочу закричать, хочу спалить здесь все дотла безвозвратно, но, сука, и пальцем шевельнуть не могу.       — Прости меня. Это в первую очередь моя вина, — продолжает она, не глядя. — Я правда… — но снова запнулась.       Я бы возненавидел эту женщину без сожалений, если мне выжечь память подчистую, я бы возненавидел, точно. Но я помню ее от рождения, а сейчас вижу напряженную спину и подрагивающие плечи. Еще никогда я не видел столько боли и отчаяния лишь в одном силуэте.       — Я… — глубокий вдох. — Прощай.       Она развернулась, а в руках блеснуло короткое лезвие. Движения отточенные, не тренировками с мастерами, а в смертельных боях с ними, без жалости и сомнений. И вот, в груди по самую рукоять торчит смертельный для любого бессмертного жертвенный клинок. Моя жизнь прервалась руками той, кем была подарена. Заклинание более не удерживало меня, но и сжечь все тлеющей злобой уже не получится. Сейчас, когда уже не вернуть содеянного, я хотел бы спросить ее, почему она плачет. Но сознание, забирающее жгучий холод в груди и должное милостиво подарить мне покой, подкинуло нестерпимую боль в голове, от которой впору было кричать, срывая голос…              ***              — Ой-ля-ля, Сань, ой-ля-ля, — присвистнул я, вспоминая прошлое.       «Ты, в смысле я, и представить себе не можешь, что тебя ждет впереди. Для тебя это будущие, где ты получишь жизнь во всех красках, так сказать, о которой не просил, и, поверь, ты к этому не готов. И как так все обернулось? — подумал я, пригубив дорогущий виски, какой я себе тогда только по праздникам позволить мог, — а мы ведь не бедными родственниками были».       «Знал бы ты, что вчера я… Ох, знал бы я из прошлого об этом — точно бы выбил из себя будущего всю дурь вместе с зубами. Но это уже давно не первая партия ягодок, поверь, за то, что случилось тремя месяцами ранее, ты бы убил меня на месте» — я застыл, осознавая, что и сейчас не до конца понимаю, как к этому пришло. «А спроси ты, когда же эти чертовы еще-только-цветочки появились, я бы затруднился ответить. Ой-ля-ля, и когда ж это все закружилось-завертелось?» — отправил запрос своей непутевой памяти. Ответ не заставил себя ждать: «Наверное, тогда…».