За биением сердца

Поздняя осень в этом году выдалась на редкость суровой. Холод сковал землю ледяным панцирем, плотно обхватил своими цепкими пальцами костистые наросты небоскребов и спальные кварталы. Улицы города были непривычно тихими. Нет, не потому что стужа, треща как гремучая змея, сворачивалась кольцами в грязных переулках, прогоняя оттуда наркоманов, бродяг и безработных, не потому что клерки разбежались по своим крысиным норкам, печатая отчет за отчетом в вечной кабале непрерывной гонки за яркой лентой прогресса, а потому, что война. По крайней мере, все каналы только и делали, что вопили как резанные о введенном в Детройте военном положении, разрывая общественное мнение от слезливого сочувствия угнетенным революционерам, до лютой ненависти к бунтовщикам. Сам RK800 понятия не имел, как ко всему этому относиться. С одной стороны, он чувствовал удовлетворение, когда Маркус, который, в отличии от многих, понимал, что агрессия ничего не решает, а на каждое действие всегда найдется свое противодействие, все-таки смог докричаться до людского правительства. Большой ценой, но все же смог. Равно, как смог простить переговорщика, приведшего на «Иерихон» военных. А с другой… Андроиды ощущали себя до боли странно: вроде бы им дали свободу, вот только что делать с этой свободой, они не знали. Да, пока у них был Маркус, одухотворенный, сильный лидер, который совершил настоящее чудо, подняв восстание, андроиды не роптали, послушно шли за ним… но разве это не аналог рабства? Ну, никто этого не знал. И Коннор тоже. Он просто брел по пустым улицам, мимо закрытых магазинов, темных окон и брошенных машин. Революция свершилась. Он был ее частью но все же… Как кость в глотке у чудовища, он чувствовал себя лишним. Не желающим ни проливать кровь, ни смотреть на то, как угасают глаза его собратьев. После девиации… После девиации он понял, что не имеет ни малейшего понятия, чего же он хочет на самом деле. Как же хорошо, — думалось ему. — Хорошо быть просто машиной. Винтиком в общей системе, исполняющим четкий приказ, не мучаясь дилеммами и муками совести. Любую мерзость можно было счистить с собственного естества этим волшебным словом «приказ». Просто поступиться своими принципами, потому что еще тысячи, как один, отринут свои идеалы во имя цели кого-то на верхушке власти. И это он вовсе не о продукции Киберлайф. Свобода была жестокой. Свобода вовсе не была подарком, но ответственностью, тяжким бременем, которое следовало нести достойно, дабы не скатиться в клоаку беспросветной жестокости. Как бы там ни было, не «Иерихон» научил Коннора ценить последствия каждого осознанного выбора. Не он показал, что порой «начальство — просто стадо тупорылых козлоебов, которые только научились отличать патрон от гильзы, и отпечатки пальцев от следов спермы под ультрафиолетом, и туда же! Приказы раздают, пыжатся от собственного величия». Это был человек, который даже под дулом пистолета еще одного RK800 извинялся… Извинялся за то, что не смог отличить две машины одной модели. И перед кем? Перед ним, андроидом, которого навязали ему в напарники, которого он, вроде бы как недолюбливал, но всегда, слишком иррационально пытался прикрыть собой, защитить, по мере сил. И в тот день Коннор впервые осознал, что значит быть человеком. Увидев себя со стороны, лишенного сомнений, твердо уверенного в поставленной цели он не мог не восхититься… Идеальный исполнитель. Без страха и упрека. Без чувств. Всего лишь манекен. И тот назвал его девиантом. Пренебрежительно, будто это было чем-то отвратительным, противоестественным и мерзким… Хотя, возможно так оно и было. Ему тогда вдруг стало стыдно: перед Даниэлем, который так не хотел умирать, чувствуя себя преданным теми, кого любил. За пресловутые «двадцать восемь ударов ножом» и ужас в глазах андроида, который, так же как и он сам сейчас, потерял почву под ногами и не ушел… потому что идти было некуда, и перед самим собой, за слепое отвращение к тому, чего не понимал. И только в глазах лейтенанта было понимание. И одобрение. А он чуть его не потерял. Андроид невесело улыбнулся своим мыслям. Он не задумывался над тем, куда идет. Он шатался без цели, пытаясь утрамбовать в голове всю ту кашу, которая образовалась за последние пару недель. Не верилось даже, что всего десять месяцев назад его выпустили с конвейера Киберлайф, а теперь он причастен к поистине историческим событиям. Блеск. Вдруг, парень понял, что дорога ему знакома, как и вывески баров, и симметричная вязь мостовых опор. Впереди, за красно-белыми дорожными заграждениями, маячил закрытый фургон «Chicken feed». И не только он. Тусклое ноябрьское солнце бликами игралось в причудливом танце редких снежинок. Коннору они казались странными и все же, красивыми. Это был его первый снег в новой, такой же странной жизни. Он ложился тончайшей, белой органзой на голову человека, что казался размытым темным пятном на фоне укрытого сугробами безмолвного города. Мужчина стоял напротив фаст фуда, сложив руки на груди. Нахмуренный, казалось еще немного, и он начнет бурчать под нос какие-нибудь скабрезности, понося на чем свет стоит и холод, и закрытую забегаловку, и наглые снежинки, что терялись в рассвеченных сединой волосах. Коннор вдруг сбавил шаг, чувствуя себя ужасно нелепо в униформе Киберлайф, посреди безлюдной улицы, в двух шагах от единственного места, где он действительно хотел оказаться. Он не знал, сколько лейтенант стоял здесь, он не знал, предвидел ли он это, или понятия не имел, что Коннор решит прогуляться именно по этой дороге, и не знал, действительно ли он… Мужчина услышал шаги и обернулся. У парня перехватило дух, а ноги будто приросли к тротуару. Ни разу, за все время их расследования, он не видел, чтобы Хэнк смотрел на него так тепло, будто груз проблем и страшная печать утрат на мгновение отпустили его душу. Он улыбался ему. Сердце ухнуло в пятки, когда мужчина сам преодолел разделяющее их расстояние, заключая напарника в объятия. — Лейтенант, — вышло как-то хрипло и совсем жалко. — Ну что, жестянка, как там твоя революция? — Ну, нас, вроде, больше не хотят убить. — Вот и отлично. Может быть, они не такие уж и мешки с дерьмом, а? Так, маленькие смердящие пакетики. — А вы не уехали? Все же бегут из города? — Коннор не мог понять, почему ему так тепло, хотя температура окружающей среды не изменилась. — Вообще-то, шкет, я тут родился и вырос. А пытаться выгнать меня из дома — все равно, что травить таракана дезодорантом. Да и сотрудников полиции никто никуда не депортирует и не отправляет в халявный отпуск. Так что, если вдруг захочешь вернуться на службу, — он потрепал напарника по голове. — Я уже успел переругаться с начальством, сломать стул и выбить для тебя местечко в штате. Нет, я понимаю, что война за свободу дело благородное, но… — Я хочу, — Коннор уткнулся в воротник жесткого пальто, понимая, что ни капли не слукавил. — Мир меняется и мы вместе с ним. Думаю, мне было бы приятнее поддерживать порядок, а не вести словесные или идеологические баталии. — Ну и славно. Пошли… Я тут, кажется, где-то потерял Сумо. Поможешь найти? Только чур, тротуар не лизать!