Зло

Однако, не пройдя и нескольких метров, Таурус вновь падает на землю. — Почему она? Почему СЕЙЧАС?! — едва держался Адам, чтобы не закричать от боли и досады из-за украденной из-под занывшего от боли носа победы. Кулак, которым он нещадно трижды ударил почву, на которой лежал, кровоточил, гудел и болел от впившихся ему в конечность мелких камней. Почему?! Победа ведь была так близко! Ангра даже не заметила его усилий, будто бы всё, чего он достиг, ничего не значило! — «В своей гордыне они смотрят сверху-вниз на всех окружающих»: так ты мне тогда ответил, говоря о зле. — неожиданно раздался за его спиной голос. — Легка на помине! Тьфу… — едва удержался, чтобы в реальности не сплюнуть и без того слишком много потерянной крови, поморщившийся фавн. Ну, хотя бы этого гнева ему хватило, чтобы хоть двинуться вновь. — Д-дах-х… — с выдохом выдаёт он сквозь зубы. Ему стоило огромных трудов трясущимися руками оторвать свою тяжелорененную тушку от земли. Ему нужно было хотя бы сесть. — …конечно, п-помню! — Плевать на ноги! Он не может стоять, но и просто куклой с оборванными нитями валяться перед ней, перед кем-либо, ему не позволяет его гордость! Голова, весящая, казалось, сто пудов, поднялась, позволив его гневному взгляду впериться в столь ненавистную ему белыми одеждой и плотью фигуру. Тц! Стоит пред ним в форме так ненавистных Шни. И даже теперь, после всего, что она сделала, после всех бед, он должен, проглотив свою гордость, выбирать слова. Просто потому что она сильнее! Потому что, если он её разгневает, та спросит не только с него самого, но и с других фавнов. — И ты не отказываешься от своих слов? — по-птичьи клонит она голову чуть в бок. — Нет. — только и прилетело ей в ответ, ибо больше с ней он говорить не желал. Итак, умолкли оба глядя на друга злым и нечитаемым взорами. Лишь где-то там, на фоне, всё ещё звучали отзвуки активной деятельности, звуки ударов, крики… — Интересно. — вновь берёт Древняя слово — Ты и вправду столь слеп, что не видишь противоречия? — клонится голова на другой бок. — О чем вы? — несмотря на попытки держать лицо, его брови сошлись на переносице. — Ты сам являешься собственным злом. — припечатывает она. К его всепоглощающему удивлению. — Нет! — буквально, взрывается непониманием и гневом Таурус — Речь шла о людях! — раскрытые в шоке глаза полны неприятия и негодования. — Будто фавны чем-то столь отличны. — парирует она. И пускай этот её тон был по-прежнему безразличен, тот же Таурус, которому восприятие мира застила его гордыня, казалось, расслышал в её словах… небрежностьх — Мы не одинаковы! Мы, фавны, сильнее их! Это мы должны стать главными! — разразился тот пылкими ответом. — Но вы слабее. — Ангра же не спорила с ним, но лишь отмечала очевидное. Ох, как же СЕЙЧАС Адам раздосадован своей слабостью! Ему искренне хотелось вскочить на ноги, но в итоге, тому пришлось приложить силу, чтобы просто вновь не упасть. — Нет, ибо мы обладаем возможностями, которых не сыскать у них! Ночное зрение, усиленный слух, врожденное оружие, и многое другое, мы более совершенны! — всё распалялся аловолосый. — Были бы сильнее, то правили бы! — неожиданно жестче, чем-то могло бы быть, в своих тонах отрезает Майнью. В тот момент черты её лицо на мгновение дрогнули… — Но, да, это не важно. — тут же возвращает она себе своё хладнокровие — Поднявшись ввысь, ты посчитал себя достойным единолично вершить судьбу, свою и чужую. Это ты принес боль и страдание тем, кого столько пылко клялся защищать от такого же зла. — говорит она — Счёл себя выше всех остальных. Ровно то зло, о котором ты и рассказывал. — прожигаемая гневным взглядом скрипевшего зубами фавна, констатирует она, так и не изменившись в лице. Да что она может знать?! — Знаешь… я ведь была создана дабы уничтожить все зло мира. — оброняет она, наконец делая шаг вперёд. Только мгновение требуется ему, чтобы понять, о чем она говорит.       Яростная буря в глазах Тауруса сменяется страхом. Древняя делает ещё шаг вперед, а фавн неудачно пытается отодвинуться на тот же шаг назад, но из-за затёкших ног, что тот час же отозвались ещё и болью нанесённых травм, у него выходит и лишь с шипением грохнуться на спину оземь. Потянувшаяся назад рука судорожно захлопала по земле за спиной в попытке найти его верное орудие, что у того и выходит. — Не подходи! — говорит он, выставляя вперёд всё ещё острый обломок Багрянца Но Ангре было всё равно. Она продолжает наступать: приговор вынесенный судьёй в её лице отныне неотвратим. Всякая надежда Адама, когда же та подходит к нему на расстоянии удара, оказывается тщетна, ведь метивший в живот клинок разбивается вдребезги окончательно, и вовсе умудрившись не оставить и царапины. Даже никак не защищалась! Фавн чувствует боль, он опускает глаза вниз, и видит как белоснежные рукава окрашиваются алым. Это конец. — Я… — неожиданно вязко тянется единственная буква в его помутневшем, неожиданно занятым совершенно иным разуме. Верующие глупцы говорят, что вся жизнь проносится перед глазами в момент смерти. Глупость несусветная! — Тогда… — что-то там ещё на переферии мелькало. Почему тогда Адам всё же переживает вновь всё, через что тот прошёл?

***

      Как и многие до и после него, одетый в обноски молодой парнишка растрёпанными красными волосами и пробивающимися сквозь такую причёску «рожками» во всю работал киркой на одной из множества праховых шахт. Поднять и ударить — поднять и ударить… Ему было всего десять лет, но из-за уже открытой ауры тот вкалывал не меньше остальных взрослых. То был Адам Таурус — весьма добрый тогда юноша, что, несмотря на столь искренне ненавистную ему несправедливость, из-за которой ему и остальным здесь приходится страдать, мечтал, чтобы люди и фавны жили вместе, как равные. Мир, что он, к сожалению, даже просто и слепо надеясь, не мог представить. Хотя чего ещё следовало ожидать от пробывшего в столь злачном месте простого дитя, что даже любви давно погибших, отчего позабытых, родителей не знал?! И все равно он воистину желал свободы для себя и всех остальных.       Близился конец дня, пора было завершать работу. Мальчик, устало выдохнув, клонит к земле кирку, медленно оборачиваясь к выходу из шахт. «На улице, наверняка уже стемнело»: думает парень, будучи уже на подходе к свежему воздуху. Однако там не было ни охранников, ни конвоя, что должен был их сопровождать и следить, чтобы они не сбежали. И ведь даже других фавнов не было! Адам не на шутку испугался возможного наказания за опоздание, отчего и застыл на место соляным столбом, но тот час же его приводит в чувство голос… — Адам! — услышал тот хрипящий голос. Означенный повернулся в нужную сторону и увидел фавна, своего старого знакомого. Немолодой мужчина по имени Джаред, что, кстати, в этот раз выглядел куда более неважно, нежели раньше: круги под усталыми глазами, морщины, бледная кожа, худоба, от чего он казался еще старее, чем был. Что больше всего поразило мальчика, в руке тот держал именно электрическую дубину, как те, что были у охранников. — Адам, скорее идем! Остальные ушли вперед, а я дождался тебя. — выпалил Джаред, хватая Тауруса за руку — Мы бежим! — старается тот столь много вложить в эти слова. Кивком головы тот указывает рогатому следовать за ним, после чего, не дожидаясь того же, сразу же срывается на неспешный бег. Самому аловолосому, к его чести, потребовалось лишь мгновение на осознание и решение, после которого тот стартует в спринте за своим визави. Ведь иного такого шанса может и не быть!       Сколько и за сколько они прошли такими их темпами? Одним Близнецам лишь известно. Однако, всё к той же чести тогда ещё рогатого мальца, последнему не требовались частые передышки, пусть и сил за полный рабочий день тот уже потратил немало. Два? Три? Не суть важно! Они бежали по пути остальных, к ближайшим горам, в которых все они планировали скрыться, а затем скрытно проникнуть в Мантл, с которого будет легче всего сбежать из Атласа. Жаль, что их мечтам не суждено было свершиться. — Так-так, у нас тут ещё глупенькие беглецы. — от столь знакомых преувеличено-радостных тонов Адам застыл не в силах пошевелиться от сковавшего его всего страха. Он прекрасно знал этот голос — Хех… И ты тут, мелкий! Какая неприятная неожиданность: я-то думал, что хорошенько тебя воспитал. — тот час же лицо их надзирателя, высокого, одетого в чёрную форму атласского военного мужчины с лысой головой, покрытой шрамами, заледенело — Запомни ещё раз, вы, животные, останетесь тут до тех пор, пока не подохните. Впрочем я ещё преподам тебе урок. — тут же елейная улыбочка растягивается на его устах. И, о да, Адам верил словам этого проклятого садиста, что против желания самого маленького фавна, заменил последнему отца. С покоившейся в руке надзирателя багряной катаны капала свежая кровь, лучше всяких слов говорившая о незавидной участи тех, кто пошел вперед. — Н-нет! — послышалось несколько истиричное со стороны — Я туда… не вернусь. — голос Джареда дрожал, что боялся не меньше — Не вернусь! — выдал тот импровизированный клич, с которым, замахнувшись трофейным орудием, вырывается вперёд. Взмах клинка и кровь Джареда на снегу ознаменовали конец истории этого же фавна. И, может, не только его.

***

      Адам стоял, не в силах пошевелиться: леденящий не хуже снега кровь ужас сковал его. Он знал, что его ждет! Знает, что Адольф делает с теми, кто пытался бежать: он видел клеймо, что до красна раскалялось в огне! И пускай мальчик боялся огня, но ещё больше тот боялся этого надзирателя, что за десять лет его буквально выдрессировал. Не защищайся, не кричи, не плачь, не проси пощады, иначе будет хуже. — Ну, сука, от тебя я такого не ожидал. — строя притворно-отеческое разочарование, качающий головой Адольф взял пожелтевшее от накала клеймо — Думал, выдрессировал тебя достаточно, но нет же. И надо было тебе бежать с этими животными? Ты правда такой тупой, что поверил, что сбежишь?! — говорил он, даже не ожидая ответа от собеседника, которого ценил столь же мало, сколько воздух. Он медленно подходил, а Адам только и мог, что стоять на месте *Пш-ш-ш-ш…* Раскаленное железо коснулось глаза мальчика, что пытался стерпеть эту боль, до треска и крови сжав зубы с кулаками. Только бы не закричать! *…-ш-ш-ш-ш…* Только бы не закричать! — Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет… — только и крутилось у Тауруса в голов. Но надолго его не хватает. Всё-таки оглашает помещение мальчишеский крик, с которым тот падает, держась за глаз. — Вот же тварь! — Адольф со злости выбрасывает клеймо обратно в огонь, отчего металл жалобно лязгнул — Забыл правила?! — возопил он, попутно врезав со всей дуры черным сапогом в живот фавна. Адам заскулил от всей той боли, тех годов обиды и горя, будто бы обрушившихся на него разом. — Тебе мало? — угрожающе шипит Коллер. Но Адам уже не слушал его. Ненависть переборола породивший её страх, а окутавшая маленький кулак тёмная аура, вобравшая и приумножившая собой всю боль, когда-либо испытанную своим носителем, перебарывает помноженную на ноль ауру мучившего его изувера, что своей фигурой, у которой от такого надругательства ломаются кости, сносит стену — Вот же… — слышится на той стороне — Ох, и ответишь ты мне за это, тварюжонок! — говорит появившийся в проломе надзиратель, что не мог пошевелиться. Вместе с ним же вернулся и страх… — О, Близнецы, что я натворил?! — исказилась в гримасе ужаса лицо Тауруса. Но объект его страх не спешил: просто не мог из-за полученных травм, что заставили того в болезненном спазме припасть на одно колено прямо на камни в проломе. Адам медленно, будто страшась спугнуть момент, подошел к багряному клинку, а затем… — А ну стоять, ублюдок! — рявкнул на аловолосого Адольф, когда понял незамысловатый план приблизившейся к нему фигуры — Не смей! Кыш! — всё больше в собственном страхе, поднимающимся из глубины его тёмной души, старался тот словами воздействовать на фавна, что не собирался более его слушать. *Всего-лишь взмах…* Адам полными презрения и ненависти глазами смотрел на своего мучителя, чья голова слетела с плеч, которые тот час же окропил фонтан крови. В этот день взявший в свои руки оружие рогатый мальчишка освободил всех поднявших восстание фавнов, что после бежали на Манаджери, помня о тех, что пожертвовал собой, ради того, чтобы у остальных всё получилось. У них получилось.

***

А время неумолимо шло вперёд.       Повзрослевший Таурус нашел свое место в Белом Клыке, организации, создатель которой, Гира Белладонна, стал для него героем. Без раздумий тот бросался в самые опасные места, на самые опасные задания. Всё, лишь бы помочь. И даже тогда, когда, к его же ужасу, лишь словами обходиться не выходило, он шёл вперёд. Аловолосый понимал, что сам слишком слаб, отчего ему вновь и вновь приходится обращаться за помощью к теперь уже его Багрянцу.       Снова его путь стлали хладные трупы, с которыми погибало и что-то внутри него, которого, однако, всякий раз по возвращению благодарили и чествовали, будто былинного героя. Его подъем в иерархической лестнице Белого Клыка был быстр. Он обретал славу. Его ставили в пример другим, что им гордились. Но он не хочет так! Хочет не продолжать убивать людей, но чтобы все были свободны и равны. Хочет увидеть восход того светлого мира, что он видит в своих грёзах! А всё оттого, что жизнь всякий удобный и неудобный раз напоминала ему о его слабости, что гнала его на полигоны, мастерские да полосы препятствий. Лишь бы стать достаточно сильным, чтобы спасать, более не убивая. Но так продолжилось ещё какое-то время. Он всё продолжал убивать, пускай и старался оставаться верным своим убеждениям.       Однажды Адам всё-таки становится достаточно сильным, чтобы более не отнимать жизнь понапрасну. Бессмысленные смерти прекратились, чему тот же Гира был безмерно рад, ведь даже после всей той реки пролитой крови он не озлобился да остался верен своим убеждениям. Да аловолосый сам радовался, гордый своим успехом! Наконец-то! Но в один момент всё изменилось.       На очередном задании в одном из худших районов Мантла он увидел то, что его ужаснуло, поколебав всякие устои и веру. Фавнов в том месте, буквально, держали как скот, не давая им даже одежды и забивая тех, кто стал бесполезными, используя их мясо, как пищу для остальных. Отблеск сломанной луны мелькнул в начищенном до блеска алом лезвие. Тогда он вновь убил. И тогда же в нём что-то умерло окончательно.       Он стал беспощадным. Сам сделал ту его полу-маску гримма, коевую в скором будущем люди будут страшиться увидеть. Одно его имя вселяло страх, что… эх, действовал куда как лучше. Гира не одобрял его жестокость, но, как и сам Адам, многие фавны к тому моменту устали от всей той бессмысленности. Слишком долго они со своей добротой, моралью и гуманностью топтались на месте. Тогда на смену Гире пришла Сиенна. И тогда же он встретил… её.       Да, Блейк Белладонна тогда была такой, каким был когда-то он. О, он потянулся к ней, как и она к нему, тому, кто «действительно много сделал для фавнов». Дочь была также зла на отца за его, как ей казалось, мягкостелость, из-за чего они рассорились вдрызг. Вскоре она ушла из дома вместе с ним, Адамом, что искренно её полюбил и оберегал от того, что очернило его. Теперь тот убивал, что защитить её от этой грязи, в которой всё больше тонул один десятилетний юнец со своей мечтой светлого мира для всех.       Потом же она ушла… уже от него! То был последний удар, сломавший его «путеводный фонарик», без которого тот остался один в этой мерзкой, но такой привычной пучине. Без доброты и поддержки его любимой Блейк тот Адам, которым он когда-то был, утонул в пролитой им крови. Тогда он стал тем кем он является сейчас. Жестокий. Озлобленный. Высокомерный. Фавн, что использовал в качестве оправдания цели Адама почившего, начал использовать своих собратьев по несчастью лишь ради большей власти и могущества.

***

Из глаз, что невидящим взором уперлись в ясное голубое небо, покатились слёзы по щекам к земле. О да, он… вспомнил. Вспомнил всё! — Червяк. Ничтожный. — хотел было он сказать, да только ослаб уже для такого слишком сильно. Конечностей он уже не чувствует, а голова неподъёмна: лишь окровавленную ткань на животе да лёгкие он ещё более или менее чувствовал. Перед смертью не надышишься, верно?       Хах, но как верно! Он стал тем, что когда-то, в начале своего пути, называл злом, что поклялся изничтожить. Предал то, ради чего проливал кровь. Ради пустого обещания и безумных лозунгов, за которыми не стояло ничего, кроме лжи и жажды кровавой власти! Сломался, не выдержав веса той горы людских трупов, убитых им. Фавн в последний раз взглянул в лицо девушки, что… убила… — А-а-а… ты… — в голове туман, что с каждой секундой всё больше отяжелевшими веками застил ему глаза. Суждено-ли Ангре-Майнью изменить хоть что-то, коли та была создана ради борьбы с этим злом? Сможет ли она не сломаться и исполнить мечту настоящего Адама? Тот не знал… — ..... — последние его несколько рваные вздохи сопровождались слабыми конвульсиями, от которых тело фавна успело несколько раз дернуться, прежде чем расслабится насовсем. И лишь слабая тень улыбки, чей бледный отпечаток всё же остался на поблекших глазах и губах, говорила о том, что то был последний смех радостно воззрившегося на небеса того Адама Тауруса, что не знал… …но... вновь искренне… поверил.