Ретроспектива падения. Наследие Евы

I

      Весь понедельник очень не хочется ходить на уроки. Только — сидеть рядом с Тимом. Укладывать на него голову, пока никто их не видит, и закрывать глаза, чтобы и самому не видеть ничего. Спрашивать его полушепотом, без смысла, как не спрашивал раньше:       — Чем ты занимался на той неделе?       Озадаченный Тим, помолчав и подумав, вспоминает с большим усилием:       — Ну… кажется… в основном ничем.       Стах усмехается:       — Как это — ничем?       — Это когда ты лежишь — и не можешь заставить себя подняться…       Усмешка слезает с лица. Поговорили. Тим — он как обычно. Как его ни тронь, обязательно умудришься содрать корку с очередной подсохшей раны.       — Как если болеешь?       — Вроде того…       Стах вспоминает себя дома: если бы он там остался, он бы, наверное, спятил от одиночества. От недостатка Тима в пространстве. Как можно никуда не ходить?.. не забываться учебой?       — Я хотел лежать в выходные. Потом пришла мать — и спрашивает: «Тебе плохо? Градусник? Таблетку? Врача?» Мне было плохо, но я не знал, как объяснить ей, что градусник с таблеткой не помогут — и врач, в общем-то, тоже не справится. Это же не физически. Как будто ненастоящее.       — У тебя все ненастоящее…       .       — Тиш…       Стах затихает и не отлипает от него до самого звонка. Тим вроде не обижается настолько, чтобы оттолкнуть. Чувство хочет проломить грудную клетку. Чтобы согласиться. Чтобы подтвердить, насколько — у них настоящее.       Стаху жаль. Боже, как ему жаль.

II

      Во вторник Стах пытается вникать в текст на переменах, когда сидит рядом. Голова не то чтобы холодная и много чего соображающая, но… Стах в этот момент (и неожиданно) чувствует, что с Тимом хорошо просто сидеть. Не так, как было вначале, по-другому. Не лучше, не хуже. Иначе. Тишина Тима не всегда холодная. Иногда очень теплая, иногда такая, что в ней хочется — часами.       И после уроков тоже. Дома. Вместе. Сидеть… перебирать страницы, прижиматься щекой… обсуждать, пить чай. Валяться в кровати, смотреть в потолок. Просить ехать в Питер.       Ехать в Питер. На соседних полках. Знакомить Тима с городом и с семьей, со своей комнатой там, где нет тюрьмы, а есть много уюта и света, и воздуха.       Нет, все-таки текст не идет…       — Тиш, а давай свалим в Питер? — кажется, что-то такое Стах уже у него просил.       — Что?.. Зачем?..       — Чтобы вот так сидеть. Не в гимназии.       Тим молчит, ковыряет страницы. Не понимает:       — А как же учеба?..       — Серьезно? — усмехается Стах: вот как «уедем», Тима сразу учеба интересует.       — Твоя учеба, Арис.       Ладно, претензия снята.       — Давай после учебы.       — Зовешь меня в гости?..       — А ты поедешь?       Тим молчит. Молчит долго, потом решает:       — Надо с папой поговорить…

III

      Мысль о Питере воодушевляет и возвращает дежурную улыбку. Стах носит внутри воздушный шар приятного, легкого мечтания и водит фантом Тима по просторной квартире, по городу. И не думает, что там, между ними, не хочет думать. Так проще. Чтобы снизить градус ужаса.       А потом Тим вручает ему свое слово, что закончатся уроки — и можно. Стах улыбается, как дурак. И пялится на него. Тим пытается сдержать радость и отгородиться:       — Что ты развеселился?       Но вместо этого расплывается в такой же идиотской улыбке.       — А ты?..       И Тим отворачивается. И закрывается рукой.       Он согласился. Стах сдуру ляпнул — и они вдруг что-то построили, из ничего. Впервые за долгое время — не сквозит. Земля под ногами не рушится, появился какой-то мост — от зимы к весне.       У Стаха с Тимом что-то починилось. Теперь проще делать вид, что они в порядке, «дружить».

IV

      Стах спрашивает мать, поговорила ли она с отцом. Она делает такое скорбное лицо, что он понимает. В весенние каникулы он точно с места не дернется. Он выходит из кухни.       — Аристаша!..

V

      Справившись с повестью под конец недели, Стах пишет записку. Записка зачем-то превращается в целое письмо.       Дочитал еще одну книгу о дружбе. И это впервые, когда я понял.       Она к тому же о выборе. О таком, который ты обязан сделать. Пересилить себя, но сделать. Я не оправдываюсь, Тиша. Но я пытаюсь разобраться, кому из нас я выстрелил в затылок¹.       А вообще, я затеял не поэтому тебе писать. Я все думаю о Крючке². Почему он отказался от лучшей жизни, едва ему показали на его место? И почему он для себя решил, что это место его? Неужели он настолько свыкся, чтобы запретить себе одну лишь вероятность — выбраться? настолько, чтобы запретить себе мечтать?       Может, мечты — это единственно стоящее на свете. Особенно когда они становятся целями и помогают по утрам вставать с постели.       А.       Стах вкладывает тетрадный лист в небольшую книжку в мягкой обложке. Подписывает книгу…       Лучшему другу,       (…которого так тянет целовать.)       с пожеланием мечтать и верить,       вопреки.       А.       Придаточное остается за скобками, за словами и мыслями. Стах отдает Тиму книгу на последней перемене и уходит, не прощаясь.

VI

      А в следующий день он не успевает подняться на их площадку в северном крыле, как Тим возвращает. Стах не ожидал, что он закончит за один вечер, и теряется, но в руки берет. Опускается на пол рядом, прижимает книгу к себе.       — Я у Стейнбека только «Гроздья гнева» читал… и больше не думал за него браться…       Приветствия для слабаков. Тим сразу и с разбегу — в овраг классической литературы.       — Наслышан, — Стах усмехается, доставая из рюкзака еду. — Но я не читал. Хотя дед Стейнбека очень любит…       Тим тянет уголок губ.       — Хорошо, наверное, когда есть с кем обсудить…       — А твой папа не читает? Чтобы обсуждать.       — Папа?.. Ну… он не то чтобы… — Тим зависает и уходит в себя. А потом возвращается в мир и вспоминает: — Хотя в детстве мне читал. У нас было много сказок. Мама, кажется, тоже читала… На самом деле, я просто очень плохо засыпал и только под звук голоса. Папа не очень разговорчивый… вот и читал.       Стах усмехается: надо же, Тиму есть в кого помолчать. А еще его цепляет. До какого-то внутреннего жжения. Цепляет, что Тим говорит. Обычно — нет. Стаху хочется его слушать, хочется с ним делиться.       — Мне отец никогда не читал… Да и мать тоже: она это терпеть не может, мол, в детстве заставляли. Ей со мной было интереснее на улице торчать или сидеть рядом и подавать детали конструктора.       — А… Это, наверное, у тебя с детства.       — Что с детства?..       — Ну… проектировать. Что-то создавать.       Стах усмехается.       — Может.       И он забывает об обеде. Он чувствует голод иного толка. Садится вполоборота, подложив под себя ногу, прислоняется виском к стене. Вглядывается в полумрак. В призрачного Тима. Не знает, как унять интерес. А Тим поглядывает в ответ и тушуется.       Стах понижает голос почти до шепота:       — А что занимало тебя?..       — Меня?.. — Тим как будто пугается — то ли тона, то ли вопроса. Потом он долго виснет, потом стесняется говорить: — Ну-у… были любимые игрушки, немного. И я ничего не строил. А совсем маленьким я… кажется, больше всего тискал кошек…       — У тебя были кошки?       — Да, пока не сгорели…       — Что?       — Ну… у нас был пожар. В квартире.       — И кошки сгорели?..       — Да… нет. Нет. Одна — да, а вторая — нет. Вторую пришлось усыпить. У нее было много ожогов, и она очень мучилась…       Тим уходит в себя. Что-то уютное опять разбивается о что-то кромешно жуткое в его голове. Стаху кажется, что Тим съездил этим фактом ему по роже с ноги — и оглушил.       — А сколько тебе было?..       — Года три…       А Стах вот строил из конструктора. Лепил всякую фигню в песочнице, носился по улице и разбивал в кровь колени. Ходил на цыпочках по дому. Но этот дом никогда не горел.       — А, — Тим вспоминает, — у меня была любимая кукла…       Кукла? Что?..       — Ее мама сшила… — час от часу не легче. Тим неловко улыбается: — Это не стыдно рассказывать?..       Это стыдно слушать. Стаху. Кто бы разрешил ему куклу? Чтобы он как девчонка. Стах не знает, как реагировать.       Но, может, это была такая кукла, как в театре… Вроде мягкой игрушки.       А если нет?..       Стах честно пытается оправдать Тима, но ему почему-то сложно, что тот в куклы играл. И он с трудом соображает, что можно спросить. Находит:       — Твоя мама шила кукол?       — Да. Она, кажется, много шила… не только игрушки.       — Так… — Стах пытается уложить факт в голове и смириться. — И как они выглядели?.. Или та, твоя любимая? Как плюшевые звери?       — Нет, не совсем… Моя была… Обещай, что не будешь смеяться.       Это что еще за подвох?..       — Не буду.       Постарается.       — Точно?       Тим, Господи, это была овечка в розовом платье?       — Ты сейчас опять с темы съедешь?       — Нет… Просто… — Тим качает головой отрицательно. Помедлив, говорит Стаху по секрету и шепотом, почему-то очень смущаясь, что: — Это был мышонок Пьеро…       — В смысле — Пьеро из сказки?       — Ну да… у него были такие… веревочные ручки и ножки.       Ладно. Спасибо, что не Мальвина. Стах все еще не знает, как относиться к этой информации. Ему покупали поезда, машинки, пистолеты, конструкторы в конце концов. Но он честно пытается себе представить.       — И он, значит, был такой… депрессивный?       — Такой… черно-белый с серым, да. И грустный.       Что-то встает на места. Перестает казаться диким и чужим. Тим улыбается и вспоминает почти виновато:       — На самом деле, я звал его Пео…       Маленький Тим… Грустный и черно-белый, с веревочными ручками и ножками. И были у него игрушки — такие же, как он. И мама, наверное, просто увидела. Стах наконец-то проникается и представляет, и перестает — отрицать.       — У него были большие и печальные глаза?       — И брови домиком…       Тим пытается изобразить. У него выходит. Стах плывет, как дурак, и выглядит — примерно так же. Прикусывает в улыбке губу. Тим замечает и совсем смущается, и Стах понимает, что, может, Тим самый безобидный на свете кот, носится с мышатами. Он тоже крошечный и беззащитный — и какой-нибудь огромный Ленни Смолл³ легко раздавит его пальцами, вздумав погладить.       Тим потерянно улыбается:       — Ты чего?.. не ешь?       И Стах вспоминает, зачем он сунулся в северное крыло на обед, и смеется — от неловкости, и качает головой отрицательно. Тим комментирует:       — Дурак.       Стаха пристыдили, и теперь он открывает контейнер, собирается заедать сомнительные чувства, пока перемена не кончилась.

VII

      Главных героев связывала общая мечта, а что общего у нас?.. Наверное, я слишком много думаю об этом, мне одноклассник сказал, что мы похожи, еще в прошлом году, с той мыслью, что уж лучше бы вовсе на такой почве не сходились, а то она, кажется, трясина, а не твердая земля под фундамент…       Ты выстрелил, чтобы не линчевали?..       Может, Крючок — полевая мышь, гнездо которой разорено чужим плугом⁴… Но я думаю, скорее, он осознает, что в его обстоятельствах место ему диктует кровь, а лучшие мечты мышей и людей часто не более, чем сорванные замыслы⁵.       Т.       Стах тормозит еще на каком-то левом, внезапно возникшем на горизонте «однокласснике». Который что-то там сказал про них. Один из этих обмудков. Он перечитывает снова и снова, чтобы понять, о чем Тим говорит еще.       Какая нахрен трясина.       О твоем однокласснике еще отдельно поговорим.       Я выстрелил, потому что не было выбора.       Часто, но не всегда.       И еще. Книгу не возвращай, это подарок.       А.       Настроение как-то выветривается, и Стаху снова хочется бить морды. Даже больше, чем раньше.