Ретроспектива падения. Наследие Евы

I

      Стаха оставляют после уроков: видите ли, накопилось четверок за месяц столько, сколько он не получал раньше за год. Не поверите: целых шесть. Прежде чем его замечательная активистка-умница-красавица мать спросит с учителей, учителя, перекрестившись, решили — с него. В лице классной.       И вот она ему говорит: «Останься», — а он, может, думал с самого утра, что у него с Тимом там какая-то «трясина» одна на двоих, что у Тима там какой-то десятиклассник… а она ему: «Останься», а она ему — об учебе.       Стах пробует отмазаться и сказать:       — Мне нужно идти.       Сахарова не поддается. Она указывает на парту перед учительским столом. Когда у него перед глазами маячит только выход. Он встает боком, засунув руки в карманы брюк, и смотрит на нее, чуть запрокинув голову. Нет, ну серьезно? Обязательно сейчас?       Она глядит выразительно, мол, чего ждешь. Он медлит, но — подходит, садится, откинувшись назад, на спинку стула. Складывает руки на груди, запирается. Она наоборот: вся к нему, вся о нем — и собирается говорить с ним, как с другом.       — Стах, что у тебя случилось?       Тим. У Стаха случился Тим. Пятнадцать лет было глухо, а потом — землетрясение и цунами. И он, значит, бежит подальше, падает, захлебывается, а потом снова обратно, навстречу, с просьбами, чтобы еще.       Стах, конечно, молчит. Никому не расскажешь, как случается Тим.       — Если у тебя какие-то проблемы… со старшими ребятами, — вспоминает ему инциденты в столовой, — или, может быть, — я ничего не имею в виду, но может быть — дома, ты всегда можешь мне рассказать.       Он хмыкает. Конечно. Дома у него проблемы. Она как будто не знает.       Сахарова пытается его убедить:       — Вы же все мои дети, я вам не чужая, я о вас волнуюсь…       Стах усмехается.       — Может, тебе нужен стимул или отдых… Мне тут пришли бумаги о поездке в санаторий. Это после учебы…       — У меня после учебы планы.       — Там чудесная природа, море…       — Я уезжаю в Питер.       Она молчит, моргает, подгружает данные. Но с данными у нее не срастается. Она успешно забивает на них, продолжает:       — Тебя не загонял Соколов? Он даже меня загонял с этими олимпиадами. Столько от тебя требует. Вот и мама твоя жалуется…       Стах вздыхает, подается вперед, подпирает рукой голову и смотрит на нее насмешливо-ласково. Ему кажется: она ни слова не услышала. Он пытается еще:       — Меня ждут.       Она смотрит на него внимательно. Говорит:       — Твоя мама боится, что ты ввяжешься в плохую компанию…       Да. Ему же мало матери в сутках, давайте еще и здесь… Он поднимает взгляд: часы над классной доской издевательски тикают. Взрослые не хотят его слышать. Как обычно. Только себя. Он кивает. Он соглашается. Он позволяет — наслаждаться иллюзией власти.       Под конец промывки мозгов он клятвенно обещает вернуться к своему безупречному среднему баллу ровно в пять-запятая-нуль. В общем, говорит и делает все, что Сахарова хочет услышать, увидеть — и дальше по списку.

II

      Тем временем в зал для отчетности приходят одноклассницы Стаха. Их вот никто после уроков не держит, они вовремя — и замечают Тима еще на пороге. На пороге они и замирают: долго шушукаются, хихикают. Проходят внутрь. Раскладывают учебники.       Архипова смотрит на Тима, как он там поживает. Он складывает самолет из тетрадного листа и приглаживает сгибы. Она улыбается. Он с ней в прошлый раз даже вроде бы поздоровался. Теперь она решает, что можно и заговорить. Подходит осторожно к его парте, почти крадется. Интересуется у него мягко:       — Ты рыжего ждешь?       Тим как занимался своим самолетом, так и занимается, то ли слишком увлеченный, то ли слишком задумчивый. Архипова склоняется к нему и шепчет:       — Тимофей.       Он вздрагивает, вскидывает голову — и они ударяются лбами. Архипова подскакивает, ойкает, закрывает ушиб ладошкой. Тим в ужасе и таращится на нее, как на безумную. За спиной у Архиповой сдавленно хохочут подружки. Она расплывается в неловкой улыбке:       — Я не ожидала, что так получится… Извини… Больно?..       Она еще и тянет к нему руку. Он отклоняется назад и останавливает тоном:       — Я в порядке.       И вдруг Архипова теряется. Теряется тому, какой он. Тим не выглядит на семнадцать, обычно он робкий, мнется возле стола Соколова потерянный и грустный. Но, вообще-то, он старшеклассник. Он, может, вовсе не рад компании и был вежлив, а она вот так к нему подошла, незнакомому…       — Я правда не хотела, ты, видимо, очень увлекся… Спрашиваю: рыжего ждешь? Его задерживают опять. Может, какой-то конкурс…       Тим смотрит на нее затравленно и ничего не отвечает. Она прячет руки за спину и перехватывает одну чуть выше сгиба локтя.       — Вы же физикой занимаетесь, да? после уроков? Я слышала, как рыжий с Соколовым говорил: мы за одной партой сидим… Ну, насчет факультативов… Мы так и думали, что в читальном зале, только вас эту неделю не видели… Мы просто ходим сюда делать домашку. Уже неделю. Вместе сподручнее, а то поодиночке и так ничего непонятно, а Соколов еще и задает столько, что хоть плачь…       Тим вроде смягчается. Но не так, чтобы сойтись с ней на почве общего горя. Он слабо кивает и опускает взгляд.       — Как тебе с рыжим заниматься? Он не очень заносчивый? А то он так резво вызвался тебе помогать, у нас обычно — средний палец выставляет, если попросить о чем-то… Его в классе никто не любит. Мы не представляем, как ты с ним общаешься… Или — не можешь отвязаться? Он вроде упертый… как взбредет что-нибудь в голову…       Тим слабо хмурится. И переспрашивает, словно все это время — не понимал, о ком она ему, а тут дошло:       — Арис?..       — Арис? — и она вдруг тоже теряется. — В смысле — Сакевич, что ли?.. Ты его «Арис» зовешь?       Тим не отвечает, отслеживает движение: подружки Архиповой пересели поближе. Одна, светленькая, на стул, вторая — наоборот, темненькая, но самая маленькая, хотя как будто и самая бойкая, запрыгивает на парту, болтает ногами, склонившись вперед и упираясь ладонями на поверхность.       — Ну так-то логично, — тянет задумчиво. — Он же Аристарх.       — О, а помните, — восклицает светленькая, — Шест за ним в начальной школе бегал и такой: «Алистах! Алистах!» Мы тогда рыжего только так и звали. А он как-то разозлился и Шеста побил. Шест в него какой-то влюбленный, потом в классе втором всем рассказывал, что выучился говорить букву «р» только ради него…       Девчонки смеются. Та, что на парте, хмыкает:       — Может, чтобы больше не получать… вот и ради него…       — Рыжий вообще недружелюбный, — решает Архипова, — а Шест его просто достал за восемь классов. Прилип — как навсегда. Только выпуск их разлучит. Или смерть.       — А может, только смерть. То-то он спрашивает, куда рыжий учиться пойдет.       — Бедный! А вы не знаете, чего он молчит!       Они хохочут.       — Я бы тоже молчала, наверное, если бы по мне все время томно вздыхали…       — Было бы еще по кому!       — Ну, Шест всегда отличался дурным вкусом… Видели, как он одевается? Как можно умудриться в форме выглядеть плохо?..       — По-моему, этот костюм у него еще с прошлого века, да еще и велик…       — Может, отцовский?       Они снова смеются. Но Архипова серьезнеет, замечает: Тим никак не хочет вникать, ковыряет пальцами неоконченный бумажный самолет.       — А что у вас за тема? С самолетами?       — Что?..       — Ну, ты в прошлый раз на уроке отдал рыжему самолет…       — А…       Тут они, видимо, ждут объяснений, но Тим — не планирует.       Архипова спрашивает:       — Так что? за тема?..       — Ничего… — Тим выглядит беспомощно. — Он увлекается…       — Самолетами?       — Рыжий?       — В первый раз слышу.       — Я думала: у него, кроме учебы, других увлечений нет. Хотя он вроде в бассейн одно время ходил: его с физры отпускали, когда ставили последним уроком…       Пока подружки обсуждают, Архипову цепляет Тимов ответ. Она как будто проникается, ставит локотки на его парту, спрашивает тише:       — И ты для него делаешь?..       Тим поднимает потерянный взгляд.       — А умеешь еще что-то, кроме самолетов?       Светленькая говорит:       — О, помните, мы как-то складывали гадалки.       — Гадалки?..       — Да, такие квадратики, — подхватывает Архипова, — на них пишешь всякое… Могу показать.       Тим кивает.       — Только надо листочек…       Несколько секунд все друг на друга рассеянно пялятся. Тим, помедлив, вырывает из тетради. Архипова подсаживается к нему за парту, а он отодвигает стул подальше, к краю…       Она сгибает по диагонали лист, так, чтобы торчал снизу прямоугольник. Поднимает этот прямоугольник наверх, с нажимом проводит по сгибу, а затем раскрывает и отрывает, чтобы получился квадрат. Чего делать с оторванным прямоугольником — она не знает. Теряется. Возвращает его Тиму с неловкой улыбкой. Он, видно, ситуацией проникся — тянет уголок губ. Хотя наблюдает как-то отстраненно, подперев рукой голову.       Архипова дальше складывает лист с двух сторон. Потом дважды пополам — но только чтобы развернуть обратно: так гадалка будет лучше гнуться. Она вставляет пальцы в треугольнички. Показывает Тиму, как держать. Протягивает ему. Он теряется и тупит, а потом оживает, берет, пробует. Не понимает:       — И как гадать?..       Девочки смеются. Архипова объясняет:       — Она не готова. Еще нужны надписи.       Она забирает гадалку. Осматривается потерянно. Тим соображает и подает ей ручку, вызывает много смущения. Архипова светится, но не отвлекается: с одной стороны пишет цвета, с другой — цифры, а внутри — «сбудется», «не сбудется», «загадай еще» и всякое похожее. Складывает обратно, держит перед Тимом. Говорит торжественно:       — Загадай желание.       Тим теперь немного улыбается, и Архипова ему тоже, счастливая тем, что он развеселился. Спрашивает:       — Загадал?       Он кивает.       — Теперь выбирай цвет, какой больше нравится.       — Синий.       — Считаем, сколько букв в слове.       Тим недоволен и произносит с досадой:       — Математика…       Девочки обмениваются смешками. Архипова говорит:       — Что поделать, мы же с физмата.       Тим ничего против не имеет — и не возражает.       — Пять букв, значит, складываем-раскладываем пять раз. Вот так.       Она сдвигает треугольники вместе вертикально и горизонтально. Тим опять чего-то не понимает, в этот раз — как работает:       — Там что-то меняется?       — Ну да, чтобы встал в одну из позиций.       — А.       — Вот. Теперь видно только определенные цифры, из них выбираешь.       Тим зависает. Помедлив, выбирает единицу. Архипова делает одно движение, говорит:       — Выбирай еще.       Тиму, наверное, неловко, что надо еще, зависает… называет восьмерку. Архипова раскладывает, показывает, что под восьмеркой. Под восьмеркой надпись «Сбудется». Тим, наверное, загадал что-то приятное — и теперь улыбается. Говорит, что игрушка:       — Забавная…       И почему-то ставит руку на парту, закрывается, словно стесняется.       — Они разные бывают. Эта с общими ответами, а можно что-нибудь конкретное…       Тим оттаял, кивает, но на другие гадалки не соглашается. Архипова дарит ему эту. Он, видимо, тоже ей что-нибудь хочет взамен:       — Могу сложить голубя…       — Голубя? — она увлекается.       Тетрадь худеет еще. Тим тоже превращает прямоугольник в квадрат, только потом — решает складывать. И пока он ловко ворочает листок с боку на бок и сгибает его, девочки наблюдают, подавшись чуть вперед. Немного заскучав, одна решает:       — Вот так похоже на кораблик…       Другая говорит:       — Я не умею кораблик.       Архипова спрашивает:       — Тим, а ты умеешь?       — Угу.       — А что еще?       — Ну… много всякого. Могу цветы.       — Ой, а какие цветы?       — А можешь розу?       — А давай потом какой-нибудь цветок.       Тим вдруг противится, снова холоднеет и просит:       — Может, в другой раз?.. — как будто его принуждают.       — Почему?       Тим не хочет отвечать — и не отвечает. Заканчивает голубя, отдает Архиповой, смотрит на него, всего в клеточках, задумчиво и грустно.       — Ой, какой красивый, — Архипова восхищается, отдает подружкам почти что хвастливо, голубь идет по рукам. Она пытается в юмор: — Не летает?       Тим — не пытается, поэтому мотает головой отрицательно.       Архипова тоже как-то серьезнеет.       — Ты чего?..       Он опять-опять не понимает, спрашивает взглядом.       — Ты как будто расстроился…       Она вгоняет его в ступор. Он пожимает плечами. Поглядывает на дверь.       — Тим, а ты не хочешь на вечеринку? — спрашивает Архипова. — У нашей подруги из девятого днюха. В субботу, в семь. Можно с рыжим, только вряд ли он согласится: его мама от себя не отпускает.       — Пятнадцать лет человеку…       — Да, она у него… — они хихикают.       — Ты о ней знаешь?       Тим возвращается в разговор, который ему не нравится, и спрашивает:       — Что?..       — Ну, то, что она пришла в чужую семью.       — Что?       Тут входит Стах. Аккурат под звонок. Из зала для отчетности уносятся две девушки — и мешают ему войти. Он отступает в сторону с таким видом, словно они — успели достать. Проходит. Его одноклассницы живо сбегают обратно за свою парту. Архипова остается.       — В общем, ты подумай насчет вечеринки, хорошо? Приходи. Если хочешь — с друзьями. Я адрес напишу на листочке, чтобы не забыть, — тут пригождается одна из полосок, Архипова торопливо завивает буквы, отдает. — И еще, — тут она смягчает тон и Тиму ласково улыбается, — спасибо за голубя.       Она убегает. Тим, вероятно, все-таки находит ее странной и провожает потерянным взглядом.       Она вспоминает и говорит, обернувшись в пути:       — Я надеюсь, что сбудется, — о Тимовом желании.       Выкрадывает у него улыбку. Тим дарит ее Стаху. Но тот не принимает, хмурится и выкладывает из рюкзака всякую ерунду для физики. Тим сникает и прячет гадалку с адресом в тетрадь.

III

      Когда Стах злится, он очень хорошо объясняет. Объясняет так, чтобы создавать впечатление: звенит сталь о сталь. Тиму Стах боевым не нравится, поэтому он ленится: растекся по парте в тоске.       Зато девочки замечают, что ботаник с доски почета, конечно, разбирается, как делать, и надо спрашивать, пока не поздно, а то Соколов завтра тоже спросит и снова нарисует двоек. Они совещаются, сбивают с мысли громким шепотом, а затем еще стучат по паркету туфлями и, наконец, встают над душой. Стах поднимает на них тяжелый взгляд.       — Что-то хотите?       — Ты же понял новую тему? Можешь нам объяснить?       — И что мне за это будет?       — Большое-пребольшое человеческое спасибо.       — Спасибо в карман не положишь.       — Ну рыжий…       — Разговор окончен.       — Что ты такой меркантильный?       — Может, я за концепцию разумного эгоизма. Вы мне не нравитесь — я за «спасибо» с вами не хочу возиться.       — Вот что ты такой грубиян? К тебе поэтому люди не тянутся…       — Да что ты? Походу, меня не спасает…       Архипова хлопает на Тима ресницами с расстроенным видом, чтобы вмешался. Тим тоже какой-то расстроенный, а потому не вникает и не знает, что она там делает, нависнув над партой. Архипова тянет:       — Ну пожа-алуйста.       — Или мы скажем Шесту, что ты скучал и жить без него не можешь.       — Что еще за шантаж? — поражается Стах.       — Скажем-скажем.       — Вперед, — его таким не проймешь.       — Ну что ты хочешь? Можем шоколадку тебе подарить.       Стах сначала морщится, а потом вспоминает… что шоколадок должен и сам. Метнув недовольный взгляд в сторону двери в библиотеку, где работает одна кудрявая вредная дама, он говорит им:       — Три.       — А ты не обнаглел?       — С каждой по одной.       — Нет уж, спасибо.       — Ты эти шоколадки даже не ешь…       — А зачем вы мне тогда предлагаете?       — Вот. Что и требовалось доказать, — говорит Архипова разочарованно и на Стаха машет рукой, мол, вы только на него поглядите. — А ты еще удивился, Тим, Арис или нет. Вот он твой Арис. Заносчивый, мелочный и грубиян к тому же.       Тим смотрит на Стаха. Тот между делом проверяет, как смотрит. Они встречаются взглядами, и Стах чего-то не находит, чего-то, что было бы нужно найти в Тимовых глазах, и начинает собираться.       Тим вдруг делается потерянным мальчиком, которого бросают посреди темного леса. Таращится на Стаха в панике.       — Арис, ты куда?..       — Домой.       — А физика?..       — Ты все равно меня не слушаешь.       Тим не врет, что слушает, поэтому — без аргументов, зато в тихом отчаянии.       — Арис…

IV

      Стах выходит в коридор быстрым шагом. Тим выглядывает из зала для отчетности. Пробует позвать. Потом болезненно морщится — и отправляется за ним. Канючит:       — Арис…       — Там компании хватает и без меня.       — Ну что ты разревновался?..       — Больно надо.       — Арис…       — Я серьезно. Общайся, с кем хочешь. Хоть с ними, хоть со своим одноклассником. Пусть он тебе втирает о «трясине».       — Ты из-за этого?..       — Из-за чего — «из-за этого»?       Стах тормозит. Тим тоже замирает. Замирает и мучает запястье.       Стах гордый, он сначала силится не обращать внимание. Ждет ответ...       В процессе ожидания приходит к мысли, что сигналы из космоса ловить перспективней.       Вздыхает. Сдается. Делает шаг ближе, расцепляет его руки:       — Ну хватит.       Тим хватает за пальцы, сжимает.       Блин.       Стах проверяет, вышли следом его одноклассницы или нет. Убедившись, что — нет, сдается и стихает. Стихает совсем и теперь тоже стоит потерянный и расстроенный. Тим к нему наклоняется, вглядывается в его лицо.       — Арис?.. Мне не нравятся девушки…       — Зато ты им — очень даже, ага.       — Не ревнуй.       — Не ревную.       Тим тянет уголок губ. Стах поднимает на него взгляд, цокает:       — А тебе доставляет.       Теперь Тим расплывается в улыбке — на подтверждение. Стах снова цокает, вырывается, прячет руки в карманы, опускает голову, ковыряет пол носком оксфорда. Тим опять становится грустный и тянет:       — Ну чего ты?..       — Ничего.       Тим оборачивается: все еще никого. Он несколько секунд смотрит на Стаха, весь из себя напряженный, а потом решает, может, коснуться его, но как-то тормозит в пути — и едва трогает пальцами щеку. Стах тут же отворачивает голову и бубнит:       — У тебя руки ледяные. Потом еще мурашки…       — Мурашки?.. — Тим, конечно, плывет.       Стах цокает, что надо — серьезно, а они опять разулыбались, как дураки. Делает шаг ближе, встает боком — и пихает Тима плечом. Тот не ожидал — и чуть не спотыкается сам об себя. Смотрит на Стаха многозначительно.       — Что ты буянишь?..       — А че ты бесишь?       Тиму не нравится, что «бесит»: он пытается удержать улыбку. Правда, ничего у него не выходит.       Он сдается. Может, только от того, что не вышло затаить на Стаха обиду. Оборачивается и говорит:       — Там мои вещи остались… Я заберу — и пойдем?.. если хочешь.       Стах выставляет руку ладонью вверх, чтобы Тим отдавал номерок. Тим привык — и даже не тупит, достает из кармана. На том и расходятся.

V

      Стах думает о его одноклассниках. И об одном болтуне в их рядах. Крутит эпизоды в голове, накручивает себя. Время есть: Тим к нему не спешит. Как обычно, долго собирается, долго спускается, долго меняет узор шнурков на ботинках. Стах полусидит-полулежит на скамейке, вытянув скрещенные ноги перед собой.       В тишине они выходят из гимназии. В тишине одолевают метры заснеженной дороги. Стах смотрит куда-то себе под ноги.       — Арис? — зовет Тим.       Стах поднимает взгляд, натыкается на его беспокойство. Спрашивает кивком.       — Ты обижаешься?..       Да вот еще. С чего бы вдруг? Он же не какой-нибудь Тимофей Лаксин. «Какой-нибудь» больно режет по сознанию. Тим бы точно не вписался в отцовские стандарты… Стах не хочет, чтобы вписывался, и все равно… Он злится. Он злится — и не может перестать, хотя очень старается.       — Ты никогда не говорил… — произносит как можно спокойней, — об однокласснике.       Тим затихает, прячет нос в воротник.       — Я говорил. О журавлике…       А еще он говорил, что после этого стал увлекаться оригами. Замечательный такой одноклассник. Важный. Один из этих обмудков.       Тим поглядывает на него озадаченно: может, от того, что опять замолчал. Пытается ему объяснить:       — Коля другой… не такой, как они.       Стах резко тормозит.       — Коля? Это который меня тогда к стенке прижал? Причем буквально…       — Чтобы тебе не досталось…       — Вот этот?.. — Стах запрокидывает голову в усмешке.       — Ты просто дурак. Все равно получил… и пришел опять… со своей птицей на ключи…       И тут до Стаха доходит. Доходит, когда это произошло. Стах просто видит картину маслом. С Тимом, короче, пообщался одноклассник, заявил что-то из серии: «Знаешь, не особо твердый у вас фундамент, нечего вам общаться». А Стах, дурак, перед педсоветом пришел к Тиму, чтобы поговорить, прогулял тренировку впервые в жизни, бегал за ним — и впустую. Тим делал вид, что они незнакомы. Одноклассник ведь ему сказал.       — Отлично. Супер. Вы там решили, а я крайний слева. Спасибо.       — Арис…       Стах усмехается, возобновляет шаг — торопливо, чтобы уйти от разговора и Тима. И еще от чего-то неизъяснимого.       — Ну что ты не понимаешь…       Стах оборачивается на него и повышает голос:       — Знаешь, че я действительно не понимаю? Я тут голову ломаю: это я тебе нахрен не сдался или у тебя очередная причина, а тебе просто одноклассник сказал?! Он теперь главный по трясинам? Решает, кому какая? Хорошо общаетесь: он тебе дарит журавлей, а ты меня игноришь.       Тим смотрит на него потрясенно. И спрашивает у него, как выливает ушат холодной воды:       — Ты дурак?       Стах не ожидал — и застывает в ступоре. Потом как-то сдувается, словно ему влепили оплеуху. Цокает и уходит.       Тим его не останавливает. Хорошо. А то снова тянет реветь, без причины, как недавно в книжном магазине.