Наизусть или "Мне грустно на тебя смотреть..."

      В то утро у кабинета на третьем этаже, где обычно занимались малыши, столпились десятиклассники. Они возвышались прайдом среди домашних котят: спокойные и гордые своей «старшеклассностью», пока ребятня носилась по коридорам, кричала и самоотверженно указывала на очередного «ябеду-корябеду».       В перерыве яростного веселья, хотя бы секунду, малыши все-таки поглядывали на старших товарищей. Подумать только. Эти взрослые дети выжили в пубертате, не сломились на ГИА, матерились и даже наверняка целовались! Поистине величественное зрелище.       Прайд снисходительно не замечал любопытных котят. Девушки, позабывшие, когда в последний раз марали колготы ползая по полу, сидели вразвалочку на скамейках. Они обсуждали «Пятьдесят оттенков…». Увлеченно, почти с праведным гневом ученицы срамили героиню и сюжет так, что никто не усомнился бы в их компетентности. Бестселлер прочитан от корки до корки, щекотливые сцены — изучены раз за разом. Вердикт: полная чушь! Корешок недочитанного «Тихого Дона» тем временем сиротливо выглядывал из чьей-то сумки.       Парни отличались более разнообразным кругом дел: одни понарошку дрались посреди коридора, огибаемые волной беснующихся «котят»; другие, голося окрепшим басом, толковали о поездке на базу в сосняках с Игорем Петровичем; третьи витали в музыкальной нирване; а самые смелые пытались влезать в беседу девчонок, вставляя невпопад всякую глупость.       Десятиклассник Павел Ривкин сегодня был не в настроении для рядовых забав коллектива. Он пытался отгородиться от суеты и, примостившись на чистенький подоконник, хотя Галина Викторовна нещадно ругала за это, со вздохом открыл учебник по литературе. Читать он не очень любил, разве только что-то нормальное, интересное, вроде серии «Сталкера», «Метро 2033», Макса Фрая или «Песни Льда и Пламени». Когда-то в детстве ему нравились и другие книги, но он уже этого не помнил.       Чего Пашка совершенно не воспринимал — так это поэзию. Она оставалась для Ривкина загадкой, такой же необъяснимой, как честность для депутата. Поэтому ещё в прошлый четверг, узнав, что они проходят ЕСЕНИНА, хотя бы одно стихотворение которого нужно выучить, парень чуть не всплакнул.       Мужественно посапывая в кулак, он всю неделю жил с открытым учебником на столе. Каждый божий день он подкатывался на стуле к распахнутой книге и, пересиливая себя, пыхтел, сжимал кулаки и зубы так, что жилка на его виске трепетала от усердия: «Мне грустно на тебя смотреть, Какая боль, какая жалость, Знать только ивовая медь Нам в сентябре с тобой осталась…»       И несмотря на все старания, бессмертные стихи великого русского поэта умирали в голове Павла в мучительной агонии. На сегодняшний день бедняга Ривкин не мог похвастать хорошим знанием даже трёх строф. Смирившись, он в последний раз равнодушно пробежался глазами по строкам… и захлопнул гадкий учебник. — Так, ребятушки, вы чего тут ржете, как кони? Постыдились бы! — сказала Галина Викторовна, учительница литературы под пятьдесят, в очках, со светлыми «барашками» на голове.       Кони угомонились и нестройным хором промычали: «Здравствуйте, Галин Викторовна!» — И вам доброе утро, — она вставила ключ в замок. — В моём кабинете всё ещё пахнет краской. Так что две недельки русским языком и литературой тут позанимаемся. А потом обратно.       Павел успел пискнуть жалобное «ой!», когда она заметила все-таки его на подоконнике. Ее носик недовольно сморщился: — Ривкин, это что такое? Быстро слезь! Вон, обувью уже батарею запачкал. Сам будешь мыть.       В ответ одноклассники сочувственно кивнули Паше. Что говорить, они уже давно не так насмешливы, как когда-то.       Спустя тридцать минут урока ученики Галины Викторовны добросовестно рассказывали наизусть стихи Сергея Есенина. Парни, за редкими исключениями, без выражения бухтели заученные строки стойко и до конца, порой немного сбиваясь. Витя Карпов выделился тем, что напевал известную: «Я московский озорной гуляка…». Все девчонки, даже такие, как Кристина Ветрик, которая (по ее заявлению) «не любила соплей», с сияющими от удовольствия лицами мурлыкали классу «Письмо к женщине», «Любовь хулигана», «Не жалею, не зову, не плачу…». Сама Ветрик рвала душу «Песнью о собаке», а отличница Катя с особым блеском в глазах читала любимые «Узоры».       Пашка не вслушивался в голоса выступающих. Он по секунде высчитывал вероятность того, что его вызовут читать наизусть. Ведь Галина Викторовна сказала, что из принципа поставит «два» в журнал, которую можно будет перекрывать только новыми хорошими оценками.       «Ну не по литературе же!», — заскулил Пашка.       «Вызовут или не вызовут? Вызовут или не вызовут? — на лбу десятиклассника выступила испарина. — Ну конечно! У Кати-то фамилия Платонова! Вот дурак, даже не заметил, как она выскочила, а дальше-то уж точно я буду». — Молодец, Катерина! Садись, пять. Умничка! А дальше у нас, — женщина на секунду замялась, пробегая глазами по журналу, — Ривкин.       Учительница поправила очки и, как снайпер, тут же нацелилась взглядом на предпоследнюю парту: — Павлуша, хватит жаться. Давай, выходи! Мы все знаем, как ты не любишь стихи, но оценочку получить нужно.       Когда он неохотно встал из-за парты, небрежно одёрнул зеленый мешковатый свитер, вышел к доске, потирая нос и откашливаясь, открыл рот и готов был уже проговорить первую строку — память его, как бегущий от проверок банкир, второпях собрала кейс с подозрительными документами и уехала в другой город. — Пашенька, что за стихотворение? — пришла на помощь Галина Викторовна. — М-м-м, — промычал в ответ Ривкин.       Половина одноклассников уже занималась своими делами. Они знали: если Павел начал мычать — слОва из него не вытянешь. — Ну как так, Паша? Даже названия не помнишь? — М-м, — Ривкин пожал плечами и развел руки в стороны. — Как же это…       Из глубины класса раздался бархатный звучный голос: — Мне грустно на тебя смотреть.       Пашка дрогнул, но послушно повторил: — Мне грустно на тебя смотреть… — Какая боль, какая жалость… — Какая боль, какая жалость, — Знать только может запаять, — Знать только может запаять, — Дырявую башку осталось. — Д-дырявую… башку осталось…?       Пашка нахмурился. Ничего подобного он точно у Есенина не читал. Но его замешательство нарушил звонкий хохот Галины Викторовны. — Ой, Павлуша, ты у нас импровизатор оказывается. Да еще такой самокритичный!       Те, кто слушал, тоже смеялись от души, другие, предвкушая забавный случай, заранее улыбались и тыкали их в бок, чтоб поскорее вызнать в чем дело.       Ривкин непонимающе озирался. — Но, Галин Викторовна, это мне кто-то из класса подсказал. — Неужели? Что-то не слыхала подсказывающих. Кто это, ребята?       Ученики только мотали головами. «Это не я!», «и не я!» — говорили они, «да не подсказывал ему никто, врет он!». — Скромный ты, Павлуша. Ну ладно не можешь рассказывать наизусть, так и быть, сделаю исключение. Расскажи тогда нам, о чем это стихотворение… или ладно, о чем больше всего любил писать Сергей Есенин?       Пашка все еще отходил от странной истории со стихотворением и сказал первое, что пришло в голову: — Ну, о любви. Он же поэт. — Очень емко, Ривкин. Очень. А еще?       Пашка шумно выдохнул. — Ну, он писал для женщин… Всякое, красивое. — ВСЯКОЕ. БЛЯТЬ. КРАСИВОЕ… — десятиклассник отшатнулся к доске от такого крика, — Я писал о смерти! О страданиях! Об одиночестве человеческой души в холодном мире уродства и безразличия! ЖЕНЩИНЫ, ПФ… Слышала бы тебя моя Изадора!..       Пашка побелел. Он медленно повернул голову к раковине возле двери в класс. Там у небольшого зеркала крутился невысокий, но крепкий мужчина в светлой рубашке. Он рассматривал свое лицо на предмет щетины и недовольно покачивал головой, то ли от плохой бритости, то ли от Павлушиных потуг в поэзию. — Так это вы? — ошарашенно произнес парень.       Незнакомец тоже поглядел на Павла. — Что ж, первый блин комом. — грустно вздохнул он. — Ривкин, ты чего? — Галина Викторовна снова стала серьезной строгой учительницей. — Говорить с дверью вздумал? Садись. Поставлю тройку, только не паясничай больше. За смелость, так сказать.        Павлуша посмотрел на нее с мольбой: — Но Галина Викторовна… — затем снова повернулся к раковине. Там уже никого не было. — И сочинительство, и хитрость, и шутовство! Молодец, Ривкин. — успела сосчитать она его таланты, пока Пашка на ватных ногах брел до своей «Камчатки». Парень не слушал ни ее, ни колючую похвалу ребят. Он открыл тетрадь и до конца урока рисовал на полях спиральки и закорючки, изредка потирая озябшие костяшки пальцев.       На перемене Ривкин отправился в туалет. На краю раковины лежало пахучее хозяйственное мыло с приклеенным к нему волосатым пластырем. Пашку чуть не вывернуло. Что тогда творится в женском туалете? Он скинул рюкзак, открыл скрипучий кран и долго плескал в лицо холодной водой. — Йодомарин, компливит… — вспоминал Паша. — Да ничего я больше сегодня не пил. Может мама чего подсунула? Нет, ну с чего бы, это же мама. Все, Павел, шизофрения в запущенной стадии. Говорил мне Орлов: "не смотри Рен-Тв — корочка отсохнет"... Он поглядел в треснутое залапанное зеркало. Высунул язык, попытался достать им до подбородка. Затем многозначительно цокнул и протяжно вздохнул. — Разбитое зеркало — семь лет несчастий. А ведь в этот туалет приходят пятиклассники. И им уже все понятно без зеркала…       В отражении появилось еще одно лицо. На плечо Павла легла крепкая рука. — Ну ты, брат, чего-то приуныл.       Отшатнувшись, как при землетрясении, Ривкин угодил ногой в ведро с тряпкой. Шагнул еще — и споткнулся. Шмякнулся пятой точкой на холодный кафель, а в затылок больно вдарила, будто ее подговорили, деревянная швабра.       Незнакомец вежливо молчал во время этой сцены, и даже немного после нее, а затем, словно ничего не случилось, пожал плечами и продолжил: — А я тут виш думал: помолчу, не буду на уроке говорить. Вот не буду и все! Чтоб не как всегда. Да потом отвлекся, разболтался, не заметил, что ты попугаить за мной стал. Это ладно. Но зачем я потом сорвался? Эх… Накатило, наверное. Столько всякой чуши переслушал, не поверишь… Ну что так смотришь? Ну дурак я, что подставил тебя. Не целый же век дуться!       Павел не сводил глаз с туалетного гостя, неловко пытался подняться, опираясь о стенку и ползя по ней спиной, как гусеница по кочану. — Ну чо молчим? — нахмурился Есенин, — Али правда чугунок дырявый, все здрасте-досвидания растерял? — Здрасте и до свидания, — промямлил старшеклассник и кинулся к двери, гремя отброшенным ведром. — Вот-те раз! Павлушенька, постой, не обижу!       Дверь не поддавалась. Призрак хохотнул. Его ли работа? Ривкин обернулся и от страху вжался в дверь чуть ли не до диффузного состояния. — Предупреждаю… — заблеял Паша, но так и не придумав о чем он может предупредить, опять повторил, более уверенно: — Предупреждаю! Ух, предупреждаю! — Да тише ты, малахольный, — обиделся призрак. — Русский язык понимаешь? Тише будь, дыши глубже… — Что вы меня успокаиваете! — заверещал школьник, — Кто вы такой? Здесь не принято быть запертыми в туалете с какими-то мужиками! — Я Сережа, — осторожно назвался поэт, указывая на себя, затем медленно протянул ладонь Ривкину. — Ты, Павлуша, сегодня чьи стихи читал? — Не помню… не понимаю, — побледнел десятиклассник. — Не мудрено, — сочувственно покачал головой Сергей. — Так вы значит… — зашептал ученик, — Маяковский? — ЧТО? — взвизгнул мужчина. — ДА МЫ С ВОВОЙ КАК НЕБО И ЗЕМЛЯ! Так, ну-ка живо доставай свой букварь, чучело! — Сергей раздраженно махнул рукой на оставленный Павлом возле раковины рюкзак, а сам хлопнул крышкой толчка и уселся.       Павел все еще дрожа, сделал, что ему велели. Он открыл «букварь» по литературе и скривился. Поднял перед глазами книжку с портретиком, чтобы сравнить. Сергей сидел на крышке толчка и курил взявшуюся ниоткуда самокрутку, но для Павла на секунду замер, повернув голову в нужный ракурс и меланхолично поглядев вдаль. Он был, к счастью или несчастью, как две капли похож на картинку. — Твою ж мать… — только и смог выговорить Паша, убирая учебник. — Почему не космонавт? Почему не хоккеист? — Слушай, я понимаю, это тебе в новинку. Однако я здесь не просто так. — сказал Есенин, не глядя на Пашу. — Ну? — Павел бессильно повел плечами. — Гну! Не очень, ты, Павлуша, умеешь беседы вести. Советую тебе настоятельно, перед тем как мы начнем, а мы обязательно начнем, поговорить с твоим приятелем Олегом. — Непременно, — шепнул Павлуша, как ему казалось, достаточно тихо.       Есенин вскочил, затянулся самокруткой всей своей широкой русской душой и, щелчком откинув ее в угол, бросился на Павла. Он схватил его под грудки и тряхнул. Сил у призрака было немало. — Ты, Павлушенька, зубки-то не точи, не точи! Я не такой терпеливый, как ты думаешь… Делай, что говорю. Во имя литературы, во имя поэзии делай! А не то худо придется, понял меня? — дождавшись спешного кивания Павлуши, он отпустил парнишку и поправил ему измятый ворот кофты.       Десятиклассник поджал губы и боялся шелохнуться. Сергей вздохнул и подхватил рюкзак. Затем, к удивлению Павла, помог ему вдеть руки в каждую лямку и даже потрепал по волосам, как какого-то шкета. — Ну вот, — откашлялся поэт, — Не обижайся, Павлуша. Но очень уж ты суть дела долго не чуешь. А дверь-то на щеколдочку сам запер, дурачок. Так что, никто тебя здесь не держал. Сам себе проблемы создаешь, детинка ты неловкая…       Ривкин покосился на шпингалет и хлопнул себя по лбу. Есенин тем временем договаривал: — Значится, найдёшь Олега Хоботова, как говорили… да спроси у него вот что: «как поживает Сталин»? — Это как так? Прям так и спросить? — вскинул брови Паша. — Прям так и спросить! Очень уж хорошо Олеженька стал историю понимать… А теперь будь добр — уходи. Ты уже минут пятнадцать, как на математику опоздал. — Черт! — крикнул Ривкин и кинулся к двери.       Открыв ее, он чуть помедлил и обернулся. Сергея уже нигде не было.