Наизусть или "Мне грустно на тебя смотреть..."

      Олег Хоботов не был ни другом, ни приятелем Павла. Они просто были знакомые, как это обычно водится в школе. Иногда здоровались, иногда нет, иногда пересекались в автобусе или у друзей — и тогда болтали, да и то, о чем-нибудь нейтральном, вроде предстоящих экзаменов.       Поэтому Павел не очень-то представлял, как ему удастся выполнить задание призрака. Олег был серьезный, умный одиннадцатиклассник, славившийся стопкой региональных грамот по своим любимым предметам — физике и химии. И лишь недавно, Павел с неохотой признавал правоту Есенина, этот безэмоциональный зануда, сухарь-ботаник каким-то макаром стал удивлять весь преподавательский состав талантливыми исследовательскими работами по истории.       Мало того, что Олег вдруг решил писать ЕГЭ по этому предмету, поговаривали, что сам парень будто бы заметно переменился в поведении. С ребятами стал словоохотлив, даже добр, терпеливо помогал отстающим с физикой, чаще шутил и смеялся…       Правда Павел слышал подобное от девчонок месяца два назад, что же было на самом деле, он совсем не подозревал. Подойти и так в лоб спросить человека: «Эй, Олежа, как Йося поживает?», подмигнуть эдак заговорщицки… Ну, за такое даже от ботаника может в табло прилететь. Тем не менее даже, если Хоботов понятия не имеет о чем говорил поэт, Павлуша всегда сможет обратить это в шутку, главное не перегибать палку.       На обеденной перемене найти Хоботова не составляло труда. Несмотря на свое худое долговязое тело в столовой Олег уминал порой аж пять свежеиспеченных сосисок в тесте, чем иногда вызывал неподдельный восторг «котят» младшеклассников, но этого, конечно, снисходительно не замечал.       Павлуша подсел за стол к знакомому, предварительно купив себе сок, порцию салата и еще один пирожок с мясом — как «взятку» по случаю необыкновеннейшей беседы. Но сделав почти уже пол дела, Ривкин оторопел точно так же, как у доски на литературе.       Олег медленно жевал четвертую сдобу, когда заметил, что Павлуше о чем-то очень хочется с ним поговорить. Он, нахмурившись, лениво запил сосиску киселем, вытер рот и пальцы салфеткой и дипломатично обратился к парнишке: — Привет, Павел. Как дела? — Привет, Олег, дела очень хорошо. Я имею в виду нормально. То есть, как всегда, а у тебя, Олег, как дела? — Своим ходом, — флегматично отозвался Хоботов. — Ты что-то хотел? — Я? Нет ты что. Просто вот… Олег, скажи как там твоя подготовка к истории? — Хорошо, я думаю, — кивнул тот, но вдруг задумался.       Павлу пришлась по душе эта заминка. И он неожиданно брякнул, когда Олег, прости-господи, засовывал в рот пятую сдобу: — А че там… Иосиф Виссарионович?.. Что он говорит?        Хоботов замер от угрозы, которую сосиска объявила его дыхательным путям. Не раньше чем через минуту откашлявшийся и порядком растрепанный старшеклассник, поправив запотевшие очки, спросил Павла: — Ч-что ты сказал? — хрипло переспросил он, отложив подальше остатки булочки.        Павлу было немного стыдно. Тем не менее Хоботов похоже не сердился. — Ну, я говорил про... Сталина. А что? Почему ты так испугался? — Я не испугался, — понизив голос ответил ботаник. — Просто не знал, что… Ривкин, ты ничего больше не хочешь мне сказать? Тебя кто-то надоумил с этим вопросом? — Если я скажу, ты рассмеешься. — Ну, это вряд ли. — Меня послал Сергей Маяковский… Тьфу, то есть, Владимир Есенин, или нет… погоди… — Ну, теперь понятно почему к тебе поэт нагрянул, — неожиданно серьезно заявил Олег, пока Павел показывал в учебнике нужный портрет. — Вот же-ш везуха! Поэты ведь такие спокойные, добрые и понимающие натуры… — Ну, да-а-а… — криво улыбнулся Павел, вспоминая как Сергей наехал на него в туалете. — А к тебе никто на литературе не приходит? — Мне? Нет, я литературу уважаю. Люблю очень научную фантастику, на стихи меня тоже, конечно, не тянет, но это уже дело третьестепенное, как по мне. Главное, что я про литературу не забывал, а вот ты Павел, выходит, так и делал. — Разве это повод сводить людей с ума?       Хоботов откашлялся. — Это я не знаю, не ко мне. Я раньше ненавидел историю. Теперь как видишь по уши в ней увяз. И что странно, не жалею. Есть, конечно, неприятные моменты… Иосиф Виссарионович в частности… бр-р. — Что же он делает? — искренне полюбопытствовал десятиклассник. — А то! Истории меня обучает, вот что. Слушай, разговор долгий. Давай после уроков! — Хорошо, Олег, я, конечно, до сих пор не верю, что ты не шутишь надо мной…       Хоботов крепко похлопал Павла по плечу: — Я бы с таким шутить не стал. И вот что скажу, Павел, лучше поскорее влюбись в литературу, хотя бы в одно ее проявление, иначе к тебе не только Есенин придет… И тогда — полная задница. — Как, разве Сталин у тебя не первый? — испугался Павлуша. — Сперва ко мне пришел Хрущев. Потом Брежнев заявился, пригласили еще Черномырдина, а затем уж и до Сталина дошло… Если завалю экзамен, а главное историю всей душой не приму, то Иосиф Виссарионович настоял Ивана Грозного позвать. Тот «глаголить» не станет, сразу жезлом в лоб — вот те и урок. — Значит, они хотят учить нас? — Да. Мои четыре всадника апокалипсиса исчезнут, когда их миссия кончится, а я, считай, перестану чувствовать себя шизофреником. Хотя теперь я рад, что не один… Это мне? — Олег покосился на пирожок с мясом. — Да, бери, пожалуйста… Господи, Олег, что мне делать, я даже не представляю, чему меня будет учить Есенин. Ну не люблю я стихи! На вкус и цвет же! — Э, брат, я историю тоже не любил. Но гляди теперь?.. Чао! — с этими словами Олег сунул в рот пирожок и был таков.       И не случайно — прозвенел звонок.       На физике Паша, как он думал, мог спокойно выдохнуть. Ему было о чем подумать. Нельзя сказать, сразу ли у Ривкина появились подозрения, но он подумал вот что: раз к нему на литературу заявился призрак поэта, то и другим ученикам может свезти на такое вот приключение. Эта теория ему показалась весьма правдоподобной, и он стал присматриваться к одноклассникам.       Сам он физику не очень любил, но способности были, и потому без особых проблем справлялся с контрольными и лабораторными. Чего нельзя было сказать, например, о Кристине Ветрик, той самой которая «не любила соплей», но заставила всех рыдать от стихов про собачку.       Он присмотрелся к девушке, та безучастно смотрела в окно. Павел хмыкнул: «если кто и должен лажать на физике, то это Кристинка». Тем не менее, девушка не выглядела обременяемой призраками. — А знаешь, Павлушка, как подкатить надо? — раздался до боли знакомый голос.       Павел чуть не зарыдал: — Да какого черта! Я ведь сейчас на физике, почему вы за мной увязались? — Знаю, Павел, но у меня веская причина. — Ну? — Мне похуй! — Вы что, пьяный? — Не зуди, Павлушка! Имею право! Скучно душе русской…       Старшеклассник закатил глаза. Есенин пялился на Кристину и лукаво щурился. Затем хлопнул себя по колену и присел рядом с Павлом. — Вот что, Павлушенька, тут без гармони не обойтись. — Какой еще гармони?! Извините, товарищ Есенин, не знаю как вас по батюшке, но ей-богу… — СЫПЬ ГАРМОНИКА… СКУКА… СКУКА. ГАРМОНИСТ ПАЛЬЦЫ ЛЬЕТ ВОЛНОЙ… — в руках материализовался инструмент и поэт уже, похоже, не мог остановиться. — ПЕЙ СО МНОЙ, ПАРШИВАЯ СУКА, ПЕЙ СО МНОЙ!..       Павел задержал дыхание, звуки были настолько громкими, что странно было видеть учеников и педагога, продолжающих, как ни в чем не было, урок. — ИЗЛЮБИЛИ ТЕБЯЯЯЯ, ИЗМЫЫЫЫЗГАЛИ…НЕВТЕРПЕЕЕЕЕЕЖ!..       Тут он заметил, как Кристина мотала головой, словно давала «отказ» и часто хмурилась. Конечно, это не из-за Серегиных песен, иначе она б сразу сюда повернулась, но был будто кто-то еще. Кто-то, кого Ветрик предпочитала игнорировать. — ЧТО Ж ТЫ СМОТРИШЬ НА МЕНЯ СИНИМИ БРЫЗГАМИ, АЛЬ В МОРДУ ХОШЬ?..       Только Сергей допел куплет, как вдруг ему самому будто влепили нехилый хук по челюсти. Павел, забывшись, даже привстал. Ветрик тоже испуганно глядела в их сторону. Взгляды пересеклись.       Серега поднялся, размял челюсть, подобрал гармошку, вид у него был виноватый. — Да-да, вы правы, чужая территория. За дебош — был не прав. Экскьюзе муа, мадам! — грустно произнес Есенин и исчез.       На перемене Ривкин подскочил к Ветрик. Но Кристина попятилась от него и затесалась в толпе девочек. — Эй… погоди, нужно поговорить! — Не о чем! — отрезала Кристина. — Но как же так? — он разговаривал с ней через толпу галдящих подружек. — Мы ведь видим их! — Больной! — взвизгнула Ветрик. Павлуша растерялся. — Кристина, приходи после уроков в класс Олега Хоботова, слышишь?       Но девушку уже полностью оттеснила толпа. ***       Одиннадцатиклассник важно расхаживал в пустом кабинете. Педагоги всегда доверяли ему ключи. Он ведь был Олег Хоботов — ответственный, пунктуальный и точный.        До того, как стал усердно заниматься историей под благодетельством наставников, точность Олег ценил превыше всего. Ему не нравилось, что в истории полно разных мнений, неточностей и догадок перекрывающих ясность фактов. Если та же литература — не увиливала и не лгала, а ТОЧНО полагала себя дисциплиной гуманитарной — история раздражала парня своим вязким положением «относительной» науки. А теперь, что самое странное, он даже любил ее за эту гибкость и податливость. Ему было интересно: «а что же история откроет именно мне?» — Нэ сдадите экзамэны, товарищ Хоботов, мы вам найдем правэлное применение на благо Родэны. Сахар в подвале фасоват будэтэ. Эхэ-хэ-хэ. Чэго не смеетэсь? — Ха-ха, — покачал головой Олег. — А вам бы только угрожать. — А нэкоторые по-другому не понимают! К тэбе сколько народу пришло, скажи мнэ, а? — Сами знаете, — буркнул парень. — Ты на вопрос лучше отвэчай. — Ну, трое… — Пачэму, Никита Сэргэич, руки опустил? — А это вот вопрос скорее к вашей «небесной канцелярии» или откуда вы там вылазите! — Олег возмущенно затряс указательным пальцем. — К дэлу, товарищ… — Сталин закурил трубку. — Почему никто ему там не сообщил, что коммунизма у нас ЕЩЕ нет, и союза УЖЕ нет. — Обэрэгали его так. — ДА?! — прикрикнул Олег, но сразу же понизил голос, — А меня что-то никто не оберегал от «кузькиной матери» и трехэтажного мата во все стороны. И так: целых две недели. А вы удивляетесь что я вашего Хрущева невзлюбил! — Ну положим, ладно. Хотя вопрос то рэзонный… — Только вы не начинайте. Я такого больше не вынесу, лучше «расстрэлят». — Э-э-э, это что пэрэдразнываешь? — Нет, — мотнул головой Олежа. — Нэт, пэрэдразнываешь! — Да нет же! — Нэт! ПЭРЭДРАЗНЫВАЕШЬ! — НЭТ! Нэ пэрэ. Да тьфу! Очень уж заразительный акцент у вас… — У-у-у! Ладно уж. Скажи теперь вот что, Брэжнэв чем не угодил?       Олега аж мурашки по коже пошли. — Вот, пока он не слышит, вам скажу, Иосиф Виссарионович. С Брежневым хотя бы дело пошло. Вроде и тесты вместе решать стали, и эссе писать, правда опять же на тему коммунизма, но да ладно. Но вот что смущало, когда контрольную напишу хорошо: так радуется, что сразу целоваться лезет. Не привык я к «политическим» поцелуям, понимаете?.. Он однажды, когда я пять с плюсом получил, даже язык мне в рот засунул. Фе! — Фэ-э! — впервые согласился с Олегом Сталин. — Ну, а в-трэтьих? Что там. — Черномырдина обожал, клянусь! Человек с юмором, эх вот эти его цитаточки! Но ведь и Никита Сергеич рядом ходит, да прислушивается, а коли не слышит, там ему Брежнев нашептывает. И сказал однажды Виктор Степанович, что-то вроде: «Всю теорию коммунизма придумали двое евреев… Я Маркса с Энгельсом имел». И все Никита Сергеевич как с цепи сорвался. Я даже не успел заметить, как он оказался верхом на Черномырдине, молотит кулаками, орет «голову оторву!», а Брежнев бегает вокруг в панике, ордена на груди брякают, мычит что-то да губами причмокивает… — Хотэли как лучше, а получилась как всэгда…       В дверь постучали. Вошел Павлуша. — Ну, наконец-то! — вздохнул Олег.       Ривкин устало опустился на стул. Хоботов хмыкнул. Он сам помнил свой первый «призрачный» день. Павлуша поздоровался с Олегом и сразу же на всякий случай сказал в пустоту: «И вам здрасте, Иосиф Виссарионович». Одиннадцатиклассник, рассмеявшись, пояснил, что Сталин ушел «по своим дэлам». Затем Олег открыл было рот, чтобы вещать удивительную историю, как в дверь снова постучали.       В класс робко вошла Кристина Ветрик.