Наизусть или "Мне грустно на тебя смотреть..."

      С той встречи в классе Олега Хоботова прошел почти месяц. И Ривкин скрывал от друзей, что ни на йоту не продвинулся в изучении поэзии. Напротив, она стала для него еще более непонятна, муторна и главное: утомительна…       Павлуша шмыгнул за угол пустого школьного коридора. Он оглядывался и прислушивался ко звукам. Ничего. — Пашка!       Ривкин вжался в стенку и стоял, не дыша. — Ты чего, Паш, это ж я! — улыбнулась Кристина. — А… Чего тебе? — Ну как чего, сейчас литература, а ты на ней всегда очень нервничаешь. И мы оба знаем почему… Скажи, что у тебя там происходит? — Ничего не происходит, — закусил губу Павел, — А ты… ты с физиками помирилась?       Ветрик тоже прислонилась к стенке и радостно закивала. — Ага! Сперва конечно они не соглашались со мной, но потом я стала кричать на них, скандалить, кидать книги, приказала им катиться к дьяволу, если будут мешать Мари… И они сдались! — тут Кристина задумалась, — Правда это при бабушке было. Поэтому пару раз в церковь сходить пришлось. Но, боже, какие это пустяки! Ведь теперь мы с мадам Кюри лучшие подруги, и я наконец-то стала заниматься физикой. Оказывается это довольно увлекательно… — Это очень здорово, но прошу не кричи так, — затравленно озирался Пашка. — Что такое, Ривкин?.. — насторожилась она, оглядываясь, — Сколько у тебя наставников?       Пашка замешкался и пробубнил что-то. — Не поняла, сколько? Четыре? — Двадцать четыре… — ШТО? — вскрикнула одноклассница. — Кристина… — умоляюще зашептал Паша, прикладывая палец к губам. — Пашка, ты че совсем спятил? Ты почему никого из них не слушаешь? — Да слушаю я, слушаю, целыми днями только и делаю, что слушаю и это ужас какой-то! Они спятившие, сбрендившие повернутые на себе чудаки! — Нужно рассказать Олегу! — А толку? Что он сделает? Послушай, Кристина, рано или поздно это кончится. Я надеюсь. А ты иди, я скоро вернусь в класс. Хочу немного побыть один.       Ветрик покачала головой и, сердечно пожелав Павлуше «удачи», пошла обратно на урок.       Десятиклассник устало опустился на скамейку и погладил колени. — Павлуша-а-а… — позвал кто-то.       Павел не отвечал. — Пашка! — другой голос. — Пашенька! — третий и так далее: — Паша! — Павел! — Павка — Пашутка! — Пашуся! — Павлунчик! — Павлинчик! — Павидлушка! — ТАК! — не стал дослушивать именуемый, — Я еще могу стерпеть павлина, но дорогой Сологуб, НЕ НАДО называть меня «Павидлушкой». — Моя взяла! С вас по пятерику господа, — Сологуб деловито стал принимать «пятерики» от проигравших поэтов.       Паша с тоской смотрел на это действо.       С тех пор как у него набралась эта орава, он постоянно чувствовал себя в центре внимания и при этом ужасно одиноким. Под его глазами появились темные круги, сам он потерял аппетит, сон и вообще интерес ко всему.       Поэты всегда о чем-то спорили, придумывали, буянили, каждый из них показывал свой темперамент, как будто этого от них и требовали. И, да, их было двадцать четыре. Двадцать четыре человека за спиной Павла Ривкина. И не будем утомлять читателя перечислением имен, наметим только, что эта толпа из себя представляла.       Рядом с десятиклассником сгрудились поэты золотого века в утонченных нарядах девятнадцатого столетия. Конечно, глаз моментально выцеплял смугловатого Пушкина, который рассказывал про игральный вечер в усадьбе Трухиных хихикающему Лермонтову, Тютчеву и еще нескольким «рыцарям пера». Некрасов сидел на скамейке, завистливо глядя на бороду Фета и время от времени пытался немного ее пощупать. Фет же постоянно спал и громко храпел.       Серебряники и того нашли не самые духовные темы для разговора. Наш старый знакомый: Есенин самозабвенно болтал Блоку и Гумилеву про девок в бане, пока Волошин бережно держал его гармошку, чтобы потом послушать про этих же девок в частушках.       Другие тоже вели себя «не комильфо». Футуристы, например, громко смеялись. Маяковский во весь голос разгадывал вместе с Хлебниковым и Крученых отжатый у кого-то кроссворд, забавляясь тем, что повсюду вписывал слово «хуй» и его производные. Хармс был как-то всегда в стороне ото всех, сидел, обнимал батарею. Пастернак вальсировал с Мандельштамом, а Чуковский усердно вырезал из тетрадок Павла зверюшек.       Последним штрихом был чудак в старинном английском костюме, стоящий посреди толпы «воинов русской поэзии». Никто не разговаривал с Шекспиром, и Уильям, держа в руках стакан спизженный из столовки, грустно смотрел на него и вопрошал: «ту би, ор нот туби?»… — КАК ЖЕ Я ВАС НЕНАВИЖУ! — заорал Пашка.       Они на миг притихли, все кроме Есенина, разумеется, чьи комментарии по поводу «Зинкиных ляшек» теперь были слышны каждому. — СЕРГЕЙ! — одернул его Павел. — Да чо? — цокнул языком тот. — Хуй в очо! — не удержался Маяковский.       Футуристы залились хохотом, давая Володе «пять», а Серега весь раскраснелся. — Ой, вот это рифма! Ну, молодцы-поэты! — укорял их Ривкин. — Классика, — развел руками Маяковский. — Извольте сударь, — подплыл к футуристу Пушкин. — Вы только что сказали великолепное слово «классика». Но я не в первый раз слышу из ваших уст пожелание… или может быть угрозу столкнуть меня и других господ с какого-то парохода. Так вот знайте — никуда я с вами не поплыву! — Слушай, буржуй, а ну кати отсюда свои классические баки, не то мы с товарищами тебя так… — не успел он договорить, как стянутая с пальчиков белая перчаточка хлестнула Владимира по лицу.       Маяковский пару секунд стоял и глядел в пустоту. Пушкин развернулся и гордо пошел прочь, натягивая перчатку обратно. Затем синхронно и футуристы, и символисты вцепились в плечи Володи, чтобы он не смог дотянуться до Пушкинских кудряшек.       Пашка чуть ли не плакал. Он отобрал у Чуковского испорченные тетрадки, но дедушка так грустно на него посмотрел, что парень раздраженно кинул их обратно.       И всегда. Всегда они были рядом. Им уже было плевать даже на то, что он не в школе, а дома или на улице.       Однажды он пошел в кино, в надежде хоть как-то отвлечься. Зал был почти пустой и все двадцать четыре призрака сели рядом с ним по обе стороны и на несколько мгновений успокоились, недоверчиво поглядывая на экран.       Паша не сразу понял, что взял билеты на «Сплит». Поэты были в восторге, но ничего не понимали. Задавали слишком много вопросов. Ривкину тяжело было каждому все объяснить, отбирая при этом свой попкорн у Хармса и усаживая на место то и дело вскакивающего Блока.       Пушкин через пару минут заснул у Лермонтова на коленях и тот с умиленной миной жестикулировал школьнику, чтобы тот щелкнул это на свою «телефонную коробочку». Чуковский выпрашивал у Паши свечу, жалуясь на то, что в зале слишком темно, страшно и вообще где-то рядом Некрасов.       Маяковский случайным образом сидел рядом с Есениным, но похоже они даже не думали ссориться. Володя склонился к Сереге и шептал ему что-то на ухо про звезды, и все бы ничего, да только восхищенный Есенин периодически кричал на весь зал: «ВАЛОДЯ ЕБАТЬ, это ты МНЕ написал?! АХУЕННО!».       Только Шекспир, прижимая к коленям подбородок, старательно пытался смотреть фильм в русском дубляже, после чего отворачивался и грустно говорил спящему Фету: «ай донт андерстенд»(.       Дома они были невыносимей всего. Каждый вечер своим долгом поэты считали устраивать чтения своих произведений. Павел, подперев щеку рукой и засыпая выслушивал КАЖДОГО. Если Ривкин осмеливался все-таки упасть головой на стол, Пушкин доставал дуэльный пистолет и тыкал им Павла в затылок. Это, несмотря на «призрачность» оружия, очень бодрило.       Окончательно расслабиться он мог, когда последним выступал Уильям, и никто из поэтов его уже не слушал: все снова галдели, трепались, курили, играла гармонь, матерились. Пашка же был просто не в состоянии выслушать шекспировский сонет и со стоном валился спать. Англичанин вздыхал и набрасывал на плечи школьника покрывало с кровати.       Жить стало еще хуже, когда Пастернаку пришла в голову идея устроить домашний «спектакль» для Павла. Это всем очень понравилось, кроме, разумеется, Павла. Что, впрочем, было совсем неважно. — Зачем мне спектакль, если каждый день я по неволе смотрю цирк? — бубнил Пашка, глядя как Крученых обвешивает импровизированную «сцену» шторами, делая портьеры. — Да? А Уилка-то гляди как загорелся, — хмыкнул Серега, указывая на Шекспира.       Уильям и правда сиял от удовольствия узнав, что будут ставить его «Отелло». Он даже пытался выучить немного русский язык, сопоставляя свои записи и распечатку, которую Пашу опять же заставили сделать под дулом пистолета. В прямом смысле.       Успокаивало то, что каждый временно был занят своим делом. Пастернак подбирал мелодию на старом дедовском пианино. Сологуб и Волошин как могли составляли гардероб для «актеров» из Пашкиной одежды, а платье для Бьянки, Эмилии и Дездемоны делали из простыней. Ранее не сильно возникавшие Ходасевич, Апухтин и Брюсов теперь бранились из-за ролей. Им очень хотелось тоже участвовать, и Баратынский успокаивал их тем что в пьесе много разных сенаторов.       Когда речь зашла о том, кто будет играть Отелло все синхронно развернулись к Саше Пушкину. Тот закатил глаза, но почти сразу же согласился.       Со злодеем вышло тоже не очень сложно. Афанасий Фет наконец проснулся и неожиданно заявил всем, что хочет играть Яго, Но Володя Маяковский погрозил ему пальцем и сказал, что если кто и должен играть Яго то это он, а Фет может сыграть роль его жены Эмилии. Афанасий долго смотрел на Маяковского, затем почесал бороду и согласился.       Шутом единогласно назначили Хармса. К тому же реплик у того почти не было. Роль Родриго отдали Бальмонту, иначе бы он очень обиделся. Остальные роли тоже с горем пополам, но поделили. Другое дело обстояло с главной женской ролью.       Лермонтов и Есенин очень долго спорили кто будет играть Дездемону. Пришлось решать жеребьевкой. В итоге Лермонтов победоносно натягивал платье жены Отелло, а Серега, махнув рукой примирительно сказал: «Тогда буду куртизанкой-Бьянкой».       Стоило ли говорить, что это был за кошмар…       Павлуша просто не мог смотреть, как поэты толпятся на крохотной «сцене» в его комнате и пытаются читать свои реплики. Он даже не имел понятия кто из них кто. Только когда Пушкин начал душить Лермонтова в простыне, который от увлечения ролью даже пустил пену изо рта, Пашка решил, что это уже нефига не спектакль и кричал, чтоб сейчас же все прекратили!       Однако поэтам очень понравилась их игра. Они все были участниками, все были актерами, звездами, наставниками! После спектакля они дружно поздравляли друг друга, особенно все хвалили сурового Яго и Бьянку, которая зачем-то все акты играла на гармони и материлась…       В зрительном зале, тем временем, сидели только Пашка и опустошенный Уильям, который время от времени оборачивался к парню и грустно говорил: — Зис из нот «Отелло»… — Я знаю, — кивал Паша. — Но вот интересно… — Ват? — вскинул брови англичанин. — Да говорю интересно, как скоро родители начнут думать, что я наркоман?       Время шло. Олег Хоботов уже почти убедил своего наставника в том, что он отлично знает историю и готов к предстоящим экзаменам этим летом. Товарищ Сталин полностью разделял мнение Олега и даже немного начинал грустить от того, что им с Хоботовым придется расстаться. У Кристины тоже дела были в самом разгаре. Ветрик уже не заикалась о своей ярой нелюбви к физике и увлеченно занималась с мадам Кюри разными опытами и щелкала задачи, как семечки. Только Паша по-прежнему мрачнел и скукоживался от своей толпы призраков. Любимым его фильмом на тот период стал «Изгоняющий дьявола».       Но это все лирика. В тот день Пашку разбудили очень рано. А зачем? Было же воскресенье. Ривкин разлепил глаза и раздраженно толкнул примостившегося в ногах Чуковского. — Ну чего? Серега, ты? — буркнул парень в темноту. — Да я, я. Слушай у нас тут пополнение. — Попол… Что? — Ну, новенький пришел. — Да ептва... Слушай, Серега, а без этого никак? — В смысле? — Ну я чувствую себя какой-то многодетной мамашей, у которой появился еще один голодный рот… — Этого я не знаю. А теперь вставай и пошли.       Паша неохотно откинул теплое одеялко и поплелся за Есениным. Боже, их сейчас станет целых двадцать пять! А он даже не помнит кто из них был главным в последний раз. Кажется Тютчев? А может Хлебников?.. — Включи свет, — попросил Серега.       Пашка щелкнул выключателем и с непривычки сощурился. Сперва он, конечно, признал всю ораву своих наставников, а потом… Они сгрудились вокруг стула, на котором сидел какой-то очень бледный паренек. Может даже моложе его. Павел изумлённо потер глаза и сделал пару шагов вперед.       Язык не поворачивался назвать этого мальчишку поэтом. Сам в сером пиджачке и темной фуражке, он был чем-то похож на девчонку этой своей бледностью и худобой. Даже волосы у него были чуть длинноватые, такие черные, блестящие. — Серега, а это точно поэт? — только и мог спросить Павлуша. — Да без базара. Он просто… Ну как это сказать. Непризнанный, может даже сказать неизвестный. Умер, как видишь очень рано, в 1936 году. Но мы его все любим. Вилюрка просто ангел во плоти! — Как-как? — удивился Пашка. — Велюрка? Это типа ткань такая? — Не Велюрка, а Вилюрка. — вмешался Маяковский, — Этого поэта зовут Вилюр Никодимович Завадский. И он твой двадцать пятый наставник. Главный. Просим любить и жаловать!       Юный поэт встал и протянул Павлу свою бледную ладошку.       Пашка покачал головой и руки не подал. — Цирк продолжается… Ладно, я спать. Даю добро разойтись. И выманите уже Афанасия из-под кровати! Храпит — сил нет…       Все, бухтя и причитая, понемногу расходились. Чуковский ободряюще похлопал загрустившего Вилюрку по плечу и тоже пошел спать. Завадский смущенно опустил голову — на его глаза легла тень от козырька.       Свет снова погасили.